А быть на выставке и не влезать на Эйфелеву башню — все равно что быть в Риме и не видать папы.

Взялся вот эту глыбу свозить в Париж на выставку и отцивилизовать, но цивилизации он у меня не поддался.

Теперь будь что будет, но другу и недругу закажу напредки без языка за границу не ездить!

A быть на выставке и не влезать на Эйфелеву башню всё равно что быть в Риме и не видать папы. Помилуй, там, на башне открытые письма к знакомым пишут и прямо с башни посылают. Иван Данилыч прислал нам с башни письмо, должны и мы послать. Да и другим знакомым...

Что коньяк! Кто же коньяк пьёт перед обедом! Коньяк после обеда...

Как я утрусь платком, если у меня в том платке котлеты?!

Перед глазами был раскинут роскошный цветник, яркие цветочные клумбы резко отделялись от изумрудного газона, пестрели жёлтые дорожки, масса киосков самой причудливой формы, били фонтаны, вдали высились дворцы, среди них, как гигант, возвышалась рыже-красная Эйфелева башня.

Всходило солнце, когда супруги поднялись на палубу парохода. Пароход шёл вблизи берега, и береговые виды были действительно великолепны. На гладкой, как стекло, голубой воде виднелись рыбацкие лодочки, гористый берег с разбросанными на нём деревушками играл оттенками красного, золотисто-жёлтого и фиолетового цветов.

– Да уж само собой, не нашим рязанским олухам чета! А только, Глаша, ты вот что... Не зови меня теперь Николаем Иванычем, а просто мусье Николя... Париж... ничего не поделаешь. Въехали в такой знаменитый французский город, так надо и самим французиться. С волками жить – по-волчьи выть. Все по-французски. Я даже думаю, потом в каком-нибудь ресторане на французский манер лягушку съесть.

— Батюшки! Да это совсем по-русски! С хорошей закуской… — умилялся Николай Иванович. — Даже и водка московская. Уж как хочешь, Глаша, а и ты должна рюмочку водки выпить.

— Ну вот, с какой это стати, если я ее никогда не пью, — отвечала Глафира Семеновна.

— Чтобы за границей честь русской водке отдать. Какая же иначе ты после этого патриотка будешь!

О, я вижу теперь, что этот господин ваш муж, а мужья вообще плохие кавалеры.

- Ну, народ! - восклицал купец. - Ни одного слова по-русски... А ещё, говорят, образованные немцы! Говорят, куда ни плюнь, везде университет или академия наук. Где же тут образование, спрашивается?
...

• Эй, хер кондуктор! Берлин здесь?
• O, ja, mein Herr, Berlin.
• Слышишь? Около русской границы и то по-немецки. Хоть бы одна каналья сказала какое-нибудь слово по-русски, кроме еврея менялы.

- Неужели у неё не хватает времени вязать чулок дома?
- Не хватает. Немка не то что в вагон - в гроб ляжет - и все равно будет вязать свой чулок.

Как в Тулу со своим самоваром не ездят, потому что там их много, так и в Париж со своей бабой не ездят, потому что баб здесь не оберешься.

Про калужан вон говорят, что калужане тоже не ужинают, а поедят, да так и спят.

— Русским ура кричат и с них же семь шкур дерут!
— Да ведь за это-то и кричат, что семь шкур дерут.

— В Неметчине... и змей едят, и лягушек.
— Это французы.
— ...Немцы ещё хуже. Я сама видела, как настройщицкая немка в корзинке угря на обед с рынка тащила.
— Так угря же, а не змею.
— Та же змея, только водяная...

Николай Иванович сидел с женой в купе и твердил:
— Кенигсберг, Кенигсберг… Наделал он нам переполоху! В гроб лягу, а не забуду этого города, чтоб ему ни дна ни покрышки! И наверное, жидовский город.
— Почему ты так думаешь? — спросила жена.
— Да вот, собственно, из-за «берга». Все жиды — «берги»: Розенберги, Тугенберги, Ейзенберги, Таненберги. Удивительно, что я прежде про этот заграничный город ничего не слыхал. Новый какой, что ли?