Графоманка

Ей не было и пятидесяти, когда настигла внезапная смерть от болезни почек. Свою короткую жизнь прожила, перемогаясь и во вред себе, а в гробу лежала в новом ненадеванном трикотажном платье и с чужой оранжевой помадой на губах. На кладбище Ларичевой хотелось крикнуть: «Назад, все сначала! Перемотайте пленку!»

— Вот, ты напишешь, тебя в чтение вставят. А я потом учи, была охота! Я и так ума рехнусь, сколько писателей в хрестоматии. И ты туда же!
— Не бойся, меня в чтение не вставят.
— А зачем тогда? Деньги, что ли, заплатят?
— Ой, ну, какие деньги! Деньги только на работе, а это — так, для себя, наверно, баловство все это…

Ларичева привыкла, что сначала из девочек воспитывают матерей, а потом этим же попрекают

Кто языком, болтать, а кто дело делать. Добро как самоцель во имя него самого. Добро как профессия! Как стратегия и тактика всей жизни. До скончания века...

- Забуга, ты бы могла послужить в разведке?
- За сколько?
- За так. Во имя и на благо.
- Фу. А как насчёт Штирлица? Штирлиц там будет? Ведь я женщина и ничто мужское мне не чуждо...

- Давно вы развелись?
- С год уже. Мы когда в суд пошли, у нас по квартире все цветы завяли, даже столетник. Скрючило, как морозом.
- Может, без воды.
- Вода ни при чём. Злоба это. Такая, что водой не отольешь. И ни дышать, ни жить - ничего нельзя. Все живое дохнет.