Проза

«Зарыта шпагой – не лопатой – Манон Леско!». Ведь все ради этой строки написано?
– Как всякие стихи – ради последней строки.
– Которая приходит первой.

Никогда не говорила муж, всегда – Максин отец, точно этим указывая точное его значение в своей жизни – и назначение.

Я ее любила, как сахар – в революцию.

Как всем известно, сахар – не необходим, и жить без него можно, и четыре года Революции мы без него жили, заменяя – кто патокой, кто – тертой свеклой, кто – сахарином, кто – вовсе ничем. Пили пустой чай. От этого не умирают. Но и не живут. Без соли делается цинга, без сахару – тоска.

– Господи, как можно дружить с женщиной и не знать, сколько у ее ребенка зубов?

Болезнь, это судьба: нужно же, чтобы человек от чего-нибудь умер, а то жил бы вечно.

У женщин ведь куда меньшую роль играют рождение, сословие. У них только два сословия: молодость – и старость.

В Москве 1918—1919 г. из мужской молодежи моего круга – скажем правду – осталась одна дрянь. Сплошные «студийцы», от войны укрывающиеся в новооткрытых студиях... и дарованиях. Или красная молодежь, между двумя боями, побывочная, наверное прекрасная, но с которой я дружить не могла, ибо нет дружбы у побежденного с победителем.

Единственный выход для мужчины – до своей красоты не снисходить, ее – презирать (пре-зри: гляди поверх).

Вопрос солдату бывшего полка Наследника, рассказывавшему, как спасал знамя:
– Что вы чувствовали, когда спасали знамя?
– А – ничего не чувствовал: есть знамя – есть полк, нет знамени – нет полка.