Проза

«Зарыта шпагой – не лопатой – Манон Леско!». Ведь все ради этой строки написано?
– Как всякие стихи – ради последней строки.
– Которая приходит первой.

Никогда не говорила муж, всегда – Максин отец, точно этим указывая точное его значение в своей жизни – и назначение.

Я ее любила, как сахар – в революцию.

Как всем известно, сахар – не необходим, и жить без него можно, и четыре года Революции мы без него жили, заменяя – кто патокой, кто – тертой свеклой, кто – сахарином, кто – вовсе ничем. Пили пустой чай. От этого не умирают. Но и не живут. Без соли делается цинга, без сахару – тоска.

– Господи, как можно дружить с женщиной и не знать, сколько у ее ребенка зубов?

Болезнь, это судьба: нужно же, чтобы человек от чего-нибудь умер, а то жил бы вечно.

У женщин ведь куда меньшую роль играют рождение, сословие. У них только два сословия: молодость – и старость.

В Москве 1918—1919 г. из мужской молодежи моего круга – скажем правду – осталась одна дрянь. Сплошные «студийцы», от войны укрывающиеся в новооткрытых студиях... и дарованиях. Или красная молодежь, между двумя боями, побывочная, наверное прекрасная, но с которой я дружить не могла, ибо нет дружбы у побежденного с победителем.

Единственный выход для мужчины – до своей красоты не снисходить, ее – презирать (пре-зри: гляди поверх).

Вопрос солдату бывшего полка Наследника, рассказывавшему, как спасал знамя:
– Что вы чувствовали, когда спасали знамя?
– А – ничего не чувствовал: есть знамя – есть полк, нет знамени – нет полка.

До четырех лет я, по свидетельству матери, говорила только правду, потом, очевидно, спохватилась...

Я, конечно, за равенство, – продолжала третьеклассница, горячась, – но только не в замужестве. Лучше за нелюбимого царя, чем за любимого пономаря.

Кроме того, клянусь и утверждаю, богатые добры (так как им это ничего не стоит) и красивы (так как хорошо одеваются).

Я, невинно: «А трудно это – быть инструктором?»
Моя товарка по комиссариату, эстонка, коммунистка: «Совсем не трудно! Встанешь на мусорный ящик – и кричишь, кричишь, кричишь...»

Родство по крови грубо и прочно, родство по избранию – тонко. Где тонко, там и рвется.

Если бы мы давали кому мы хотим, мы были бы последние негодяи. Мы даем тому, кто хочет. Его голод (воля!) вызывает наш жест (хлеб). Дано и забыто. Взято и забыто. Никакой связи, никакого родства. Дав, отмежевываюсь. Взяв, отмежевываюсь.

Только корысть мерит целое (сущность) по куску, данному ей. Только детская слепость, глядящая в руку, утверждает: «Он дал мне сахару, он хороший». Сахар хороший, да. Но оценивать сущность человека по сахарам и «чаям», от него полученным, простительно только детям и прислугам: инстинкту.

Сижу в гостях. Просят сказать стихи. Так как в комнате коммунист, говорю «Белую гвардию».

Любить – видеть человека таким, каким его задумал Бог и не осуществили родители.
Не любить – видеть человека таким, каким его осуществили родители.
Разлюбить – видеть вместо него: стол, стул.

Любовность и материнство почти исключают друг друга. Настоящее материнство – мужественно.