Полураздавленный, все еще дергающийся жук может хотеть, чтобы на него наступили.

Но Люк бросил его, заставил блуждать среди пастей этого леса, этого поганого леса, который создавал призраков, ухмыляющихся окровавленными губами, который бесконечно водил тебя по кругу, пока ты не падал горой расплавленных, как ириски, мышц, слишком уставший, чтобы снова убегать. Что лес сотворил со Слэйдом? Какие ужасы он пережил в свои последние минуты?

Люди, побывавшие в лесу до них, внесли свою лепту в органику, гниющую на лесной подстилке: банки «Будвайзера» с ржавыми краями; футболка, утонувшая в грязи и ветках, волокна, некогда белые, испачкались навсегда; желтые, вощеные обертки гамбургеров; рукоять топора, вся в трещинах и сколах.

Получив сообщение от Клэя ни с того ни с сего, она предположила, что он либо женится, либо попал в какую-то ужасную аварию.

Клэй никак не мог выкинуть из головы этот образ – острые верхушки деревьев летели на него, как тысяча стрел. При каждом взгляде через лобовое стекло у него сердце замирало в груди.

«Охрененно тупо будет сдохнуть вот так – в двух шагах от цели», – подумал он, и кишки у него в животе от страха завязались в узел.

Каждый раз, когда температура нерешительно топталась около нуля, Клэй и Табита были на взлетной полосе, и двигались согласно курсу, закутавшись в слои шерсти, пуха, в толстых вязаных шапках и шарфах. Зима означала свободный доступ к скалам, не загораживаемым листьями – остались лишь голые ветви деревьев, напоминающие сеть вен. Зима также означала термосы, полные дымящегося кофе, крошечные одноразовые грелки в носках, карманах и даже в шапках, переломленные уже перед взлетом.

Полураздавленный, все еще дергающий жук может хотеть, чтобы на него наступили.

«Это должна быть какая-то историческая реконструкция, – решил он, – какое-то сообщество в Ливингстоне, люди, которые любят наряжаться в старинную одежду по какой-нибудь охренительно тупой причине – развеять скуку, заняться чем-то, кроме просмотра телевизора, поездок в Волмарт или забоя скота, или чего-то еще, чем люди заполняют время в перерывах между бросанием палок».

Допустим, это белка вырвала глаза Люку Вудхейвену, приняв их за редкий сорт орехов. Но каким образом он лишился языка, задавались вопросом эксперты, заглядывая в его гниющий рот, из которого несло чудовищной вонью. И когда они раз за разом осматривали обрубок, заканчивающийся сразу за последними зубами – заканчивающийся аккуратной, ровной прямой линией, – удивление их было настолько сильно, что заставляло забыть о вони.

Ему нужен был профессиональный альпинист. Клэй набирал, удалял и снова набирал сообщение на крошечном экране телефона. Это послание должно было попасть в цель: ему была нужна именно она, Дилан Прескотт, профессиональная альпинистка, только что подписавшая контракт с крупным производителем снаряжения для скалолазания, а также блогер с пятьюдесятью тысячами подписчиков.

Начиная от палатки и до самых первых деревьев на краю долины земля пульсировала, вибрировала и гудела, как живой ковер. У нее под ногами лежало одеяло из мух. Они дергались и ползали друг по другу, трахались, делая личинок.

Толпа призраков собралась вокруг стола, покрытого изъеденной молью скатертью.
На скатерти была навалена гнилая еда. Призраки хватали ее руками, плесень забивалась им под ногти, и запихивали в рот грязь – банановую кашицу, заплесневелый хлеб и вонючие полоски вяленого мяса. Мухи кружили над их пиршеством, отлетая от вонючей кучи, когда призраки тянулись за новыми пригоршнями тухлятины, садились на их открытые глаза, бросались в их зияющие, жующие рты, слизывали жирные брызги гнили с их рук.

«Тропа должна куда-то вести, – думал он. – Вот для чего их прокладывают. У них есть концы, через которые люди входят на них – и выходят. Они приводят куда-то».

Тревога, нетерпение вскипели в Дилан, как варево в ведьминском котле, заставляя ее только что не трястись. Все так и звало ее обратно на стену, у нее даже волосы на руках встали дыбом.

Америка – далеко не молода. Она была стара, грязна и порочна еще до того, как прибыли первопоселенцы, еще до индейцев. Зло затаилось в ожидании на этой земле.

Над лагерем висела густая тишина, воздух был спертым.
Как будто их всех заперли в мыльном пузыре.