Я поняла задним числом: ты молод, когда мысли о теле рождают в тебе счастье, и ты стар, когда тело, приди оно на ум, взывает к спасению от боли и угрюмости.

Много позже я поняла: в юности мы утрируем только свои драмы, а на свою красоту плюём, пока она что-то естественное, само собой для нас разумеющееся. В зрелости – независимо, сколько головой и душой вобрали, мы стараемся подчёркивать внешние достоинства, если таковые остались.

Второй постулат отца касательно похмелья возвещал о неизбежной тяге к философии.

Одно из правил беззаботной жизни отца гласило: похмелье стирает лишнее из памяти.

– Любопытство – черта положительная, когда не возникает от недостатка воспитания.

В картине застыло израненное короткое лето. Оно кончилось для меня так же скоро, как и для Пьетро.
Те две женщины – синьора и я, – чьи тени легли на этот холст, напоминали двух хищных зверей, деливших добычу. Я всю жизнь пыталась понять – и ни одна попытка не привела к результату, – кто был виноват в произошедшем? Моя аморальность? Моя влюблённость? Её мораль? Её страсть? Может, солнце было каким-то едким?

– Я хотела, чтобы вы поняли – мужчин можно использовать, но осторожно. Они тоже пользуются нами, только делают это по-животному грубо. Нам же дано нечто более мудрое – способность манипулировать, искусство женщин, такое же древнее, как шитьё или вынашивание ребёнка.

– А красота живёт, только когда её видят. Пьетро не знает, как он красив. Так и помрёт, не узнав, я в этом уверена. Он видит только, на что способны его руки, и больше ничего.

Вы сделали хороший выбор, – говорила крёстная, она не спеша затягивалась и выдувала дым. – Нино образован, у него есть деньги, и он неплохо танцует. Хорошее качество, кстати. Говорит о манёвренности.

Много позже я поняла: в юности мы утрируем только свои драмы, а на свою красоту плюём, пока она что-то естественное, само собой для нас разумеющееся. В зрелости – независимо, сколько головой и душой вобрали, мы стараемся подчёркивать внешние достоинства, если таковые остались.

Здесь моя маленькая гадина права – не стоит женщине бездельничать, иначе женщина запутается окончательно.

– Есть ошибки, которые не страшно совершать. А есть такие, которые ничему вас не научат, но оставят в вашей жизни чёрное несмываемое пятно. Потому что, потеряв однажды голову, её не вернёшь назад.

– Девочка моя, я сожалею, что вас задело присутствие матроны на танцах, но вы ещё слишком молоды, чтобы понять, как мало требуется для катастрофы.

У меня вообще никакой, кроме танцев, цели не было. Но возможно, если бы Нино не вытряхивал из башки так много всего, он бы больше походил на мужчину в моих глазах.

Я желала потанцевать и знала, что Нино хотел меня поцеловать. Зачем нам посредник в виде помады? Хватало и одной Валентины.

Трагическое лицо этого нервного тицианского юноши просияло. Словно музыканты, алкоголь или то и другое приходились ему такими родными, знакомыми с детства предписаниями, даже требованиями, которые его сословие обязано было соблюдать.

Кажется, я нашла истину: круто поменялись мои интересы в жизни, и не осталось сил и соков в моих чувствах к обломкам того корабля, что вынес меня сюда, имя которому – детство.

А о юности она вообще слыхала? И о том, что у юности должен быть размах? Общение, развлечения, прикосновения, какие хочешь и с кем хочешь, словом, все атрибуты свободной жизни. Мне шестнадцать, разве в этом я виновата? И то, что я внезапно хочу всего этого и прямо сейчас, в этом нет моей вины, этими желаниями полон и разогрет до предела воздух.

Выдохся тот её шарм, на лице выразилась в чистом виде усталость, и теперь она со старанием завистливой подруги подкидывала Валентине годков.

Как глупо пытаться вернуть человека, который находит счастье без твоей помощи. Но я не такая жестокая, чтобы так говорить. Я хуже – только что во мне бесследно исчез всякий интерес к маминым проблемам, и я теперь как высохший кран, не способный дать воды, как ты его ни тряси. Просто наступило лето, время засухи, а мне ещё и шестнадцать.