После банкета

– Я прохожу мимо телеграфных столбов и вспоминаю листовки, которые мы на них клеили.
– Да-да. К сожалению, телеграфные столбы есть повсюду, даже в этой глуши.
На этот раз Ямадзаки легонько похлопал
Кадзу по руке:
– С этим ничего не поделаешь. Как-то придем в себя. Любой после банкета какое-то время живет в таком состоянии.
Кадзу вспомнила большой зал «Сэцугоан» после банкета – мертвое, безжизненное отражение, которое бросают золотые ширмы.

– Дипломатия – это умение видеть людей.

Какими бы драгоценностями она себя ни украшала, в какие бы роскошные одежды ни одевалась, тело ее хранило запах черной земли – так пахнут поля в родной деревне, после того как сходит снег

" Зрелого человека невозможно перевоспитать: можно только принять, что любовь - это когда глаза мужчины сверкают, не в силах от тебя оторваться. Остаётся лишь кротко и честно ответить на чувства и пристойно общаться в пределах не возможностей, заданной логикой страсти. "

Странное дело: фантом могилы, всегда вызывавший у Кадзу возбуждение, сегодня не разжег никакого интереса. Она рассеянно подумала, что вот – ее могила. Подумала, но предоставила все далекому, неопределенному будущему. Могила покосилась. Разрушилась. Начала таять в вышине. И окружавшие ее яркие вечерние облака в один миг приняли щелочно-серый оттенок.

Так получилось, что он с юности привык к разочарованию, которое постигало в его стране силы, стремившиеся к переменам. Другими словами, Ямадзаки всегда ставил на утрату иллюзий, он словно заключал пари со своими юношескими надеждами. Этого по-настоящему закаленного в битвах, несгибаемого ветерана избирательных кампаний одолевала страсть к жертвенности. Неправедная, добытая властью денег победа на выборах ничуть его не удивила. Ведь это естественно – видеть на дороге гравий и конский навоз.

– Закрыть «Сэцугоан»?
– Да. Если не будешь слушать, что я тебе говорю, нам придется расстаться.
Для Кадзу эти слова были страшнее любых побоев. Перед глазами разверзлась огромная темная пропасть. «Если мы расстанемся... меня ждет одинокая могила». Подумав об этом, она решила, что заплатит любую цену, только бы не остаться одной.

– О чем это вы?
– Как говорят в народе, «вот это и есть главная цель!».
– Загадками изъясняетесь.
– Да нет, только из любви к мужу вряд ли можно пойти на такое.
– Вот как? А я-то думала, что любящая женщина может спокойно пойти и на убийство.

– Ах, господин Ямадзаки, оставьте пустую лесть, – кокетливо отмахнувшись рукавом, произнесла Кадзу. Потом быстро продолжила: – Политика второстепенна, она по степени необходимости идет второй. Для выборов важны лишь деньги и чувства. Я женщина необразованная и намерена обращаться исключительно к этим двум вещам. Моя любовь рассчитана на пять миллионов человек, ее еще и останется.

До осени прошлого года она получила вроде бы все, чего желала, ей даже показалось, что эта уверенность больше не нужна. Но после встречи с Ногути, потрясенная тем, как внезапно воспылало ее сердце, она поняла, насколько ей необходима все еще тлевшая убежденность.

У меня после теперешних рассказов нашего приятеля родился такой же по форме стих: «И в политике, и в финансах сборище одних дураков».

– Она редкая, потрясающая женщина, – всегда говорил он. – Она способна на великие свершения. Скажите ей: «Встряхни Японию!» – она и это сможет сделать. Черты, которые у мужчин считаются безрассудными, у женщин чаще называют проявлением кипучей деятельности. Если появится мужчина, который вызовет у нее подлинную страсть, – вот тогда эта женщина взорвется.

С юности она предпочитала любить сама, нежели быть любимой. Прелестная сельская наивность скрывала некие попытки навязать свое мнение, а всякие злостные намерения окружавших ее людей воспитали беспредельно открытую душу.

Любовь Кадзу к этому месту была безмерна, горечь расставания с ним невозможно было выразить словами, но в итоге она отдала предпочтение не чудесному тамошнему саду, а замшелой могиле на кладбищенском участке семьи Ногути.

Ногути осторожно погладил похожий на барабан бант ее пояса. Кадзу была уверена, что теперь его привлечет видная за воротом кимоно гладкая спина с благоухающей упругой белой кожей. В поглаживании руки Ногути, в тишине, витавшей в воздухе, было что-то от музыки, которую Кадзу хорошо знала. И вот тогда они впервые поцеловались.

– Сильные люди. Эти мальчики молодцы. У моего друга начальник – бойскаут; я-то думал, зачем тратить время на глупости, но теперь понимаю, почему его это привлекло.
– Дети такие чистые, простодушные, – согласилась Кадзу.

Сейчас она воспринимала людей и общество как этот сад. И не просто воспринимала. Кадзу ими владела.

– Что делают сейчас молодые люди? – часто говорила Кадзу. – Они всего лишь носят другую одежду, но внутренне совсем не изменились по сравнению с прежними поколениями. И по ошибке считают опыт, новый для себя, новым для всех. Каким бы безрассудным такой опыт ни был, он такой же, как прежде. Изменился просто оценивающий взгляд общества, да и безрассудство стало шире и заметнее.