Цитаты из книги Восемь гор

Много лет спустя, после того, как я перестал ходить с отцом по горным тропам, я усвоил его урок. Я понял, что в жизни встречаются горы, на которые невозможно вернуться. Что в такой жизни, как моя и его, нельзя вернуться на гору, стоящую в центре, в окружении остальных, нельзя вернуться туда, где началась твоя история. И что тем, кто, как мы, на первой и самой высокой горе потерял друга, остается лишь бродить по восьми горам.

Скажи: кто больше узнал – тот, кто обошел восемь гор, или тот, кто поднялся на вершину Сумеру?

У нас говорят, что в центре мира стоит высокая-превысокая гора Сумеру. Ее окружают восемь гор и восемь морей. Так устроен наш мир.

Надо заниматься тем, чему тебя научила жизнь. Может, в юности и получится что-то изменить. Но потом надо остановиться и сказать: ладно, это я умею, а это – нет.

Закваска – кусочек желудка теленка, – объяснял он. – Ты только подумай: желудок нужен теленку, чтобы переварить материнское молоко, а мы берем его и делаем с его помощью сыр. Правильно, нет? Это, конечно, ужасно. А иначе сыр не получится.

Но, как говорится, иногда, чтобы двинуться вперед, нужно сделать шаг назад. Если хватит смирения это признать.

–...Будь дело в деньгах, я бы так и работал каменщиком. – Тебе надоело? – Нет, не надоело. Но я знал, что это не на всю жизнь. Я могу этим заниматься, но это не мое призвание. – А в чем твое призвание? – Жить в горах. Сказав это, он посерьезнел.

В конце августа полили дожди. Их я тоже помнил. Такие дни приносят в горы осень: когда появляется солнце, оно уже не такое теплое, лучи света падают косо, тени удлиняются. Когда я был маленьким, окутывавшие вершины стайки неспешных, бесформенных облаков подсказывали, что пора трогаться в путь: я сердился на небо, ведь лето продлилось совсем недолго, разве оно началось не вчера? Разве могло лето так стремительно пролететь?

Тому, кто не просит о помощи не поможешь.

Мне подумалось: как и все влюбленные, они делают наш мир лучше, но, находясь с ними в одной комнате, чувствуешь себя лишним.

В Бруно было что-то подлинное, что всегда притягивало меня. Что-то цельное и незамутненное, что восхищало меня с самого детства. Сейчас, сидя в домишке, который мы построили сами, я был готов признать, что он прав: он и должен так жить, один, посреди зимы, рассчитывая на скромный запас еды, на свои руки и свою голову, хотя по отношению ко всякому другому это было бы бесчеловечно.

– Надо заниматься тем, чему тебя научила жизнь. Может, в юности и получится что-то изменить. Но потом надо остановиться и сказать: ладно, это я умею, а это – нет. Вот я и спросил себя: что я умею? Я умею жить в горах. Брось меня одного – я справлюсь. Не так-то мало, как ты считаешь? Но, видно, мне нужно было дожить до пятого десятка, чтобы понять: это тоже кое-что значит.

Я вспомнил о нашем талисмане и поискал его глазами. Маленькая сосенка была на своем месте – такая же кривая и тоненькая, какой я ее посадил, но все-таки живая. Ей предстояло встретить седьмую зиму. Деревце тоже покачивалось на ветру, но не вызывало мыслей о мире и гармонии. Скорее, оно символизировало упорство. Желание жить во что бы то ни стало. Мне подумалось, что в Непале это не считается добродетелью. В Альпах, возможно, да.

Всякий раз, возвращаясь в горы, я словно возвращался к самому себе, в места, где я был собой, где мне было хорошо.

Когда в сентябре я вернулся в Грану, воздух уже был холодный, в деревне начали топить. Выйдя из машины, я почувствовал, что от меня противно пахнет: я пошел по тропе и, как только смог, вымыл лицо и шею, а в лесу потер ладонями веточку лиственницы. Это был мой ритуал, который я выполнял всякий раз, но я уже знал, что по-настоящему смою с себя город только через несколько дней.

Лара посерьезнела. Некоторое время она молчала, вспомнив о своих тревогах. Мы уже почти пришли, когда она сказала: – Мне очень нравится то, что мы делаем. Даже когда целый день льет дождь, а я пасу коров и мокну. На душе спокойно, можно обо всем подумать. Здесь понимаешь, что многое вовсе не важно. С точки зрения денег, это безумие. Но сейчас мне такая жизнь нравится. Ничего другого я не хочу.