Thérèse Raquin

Она только молила небо продлить её дни, чтобы стать свидетельницей ужасной развязки, которую она предвидела; заветным её желанием было утолить взор зрелищем последних мук, которые сломят Терезу и Лорана.

В тот вечер беседа заменила игру, и Гриве простодушно воскликнул, что рассказы бывшего полицейского комиссара почти так же увлекательны, как партия в домино.

Лоран поспешил увести параличную в её комнату. Потом он нагнулся, чтобы взять её на руки. В эту минуту у г-жи Ракен мелькнула надежда, что некая могучая сила поставит её на ноги; она сделала отчаянное усилие. Бог не допустит, чтобы Лоран прижал её к своей груди; она рассчитывала, что гром поразит его, как только он решится на это чудовищное бесстыдство. Но никакая сила не подняла её, и небо поскупилось на гром.

Они ясно сознавали, что только усиливают свои страдания. Они изнуряли себя в страшных объятиях, они кричали от боли, они обжигали и терзали друг друга, но не в силах были укротить взбунтовавшиеся нервы. Каждое объятие только усиливало их отвращение. Они покрывали друг друга страшными поцелуями и в то же время становились жертвами жутких галлюцинаций; им казалось, что утопленник тащит их за ноги и трясет кровать.

Временами здесь появлялись ватаги мальчишек лет двенадцати - пятнадцати; они носились вдоль стеклянной стены и останавливались только перед трупами женщин. Они опирались руками о стёкла и бесстыже разглядывали голые груди. Они локтями подталкивали друг друга, отпускали грубые замечания; они учились пороку в школе смерти. Именно в морге юные хулиганы обретают своих первых любовниц.

Её мертвенное лицо, белевшее на фоне чёрных волос, повергло его в какой-то ужас, полный жгучих желаний.

Опавшие листья лежали красноватым ковром и сухо шуршали под ногами. Стволы деревьев отвесно тянулись вверх, бесчисленные, как пучки готических колонок; ветви свисали до самых лиц, так что гуляющие видели перед собою только медно-багряную умирающую листву да светлые и чёрные стволы осин и дубов.

Может быть, нам придётся несколько месяцев не встречаться, - так ты меня не забывай, помни, что я хлопочу о нашем счастье.

Временами её заливали волны горячей радости, дурманившие её; в такие минуты, если любовника не было возле неё и если ей не грозила опасность выдать себя, она вопреки обычному лицемерию не могла сдержаться, чтобы не запеть. Г-жа Ракен часто упрекала племянницу в излишней серьёзности, поэтому такие приступы веселья приводили её в восторг.

Она кинулась в прелюбодеяние с какой-то отчаянной искренностью, бросая вызов опасности, гордилась, что пренебрегает ею.

Однако удел конторского служащего пришёлся ему по душе; такое существование, похожее на жизнь рабочей скотины, не тяготило его, он любил эту повседневную работу; она не утомляла его и усыпляла ум.

Он не согласился бы прожить и дня впроголодь, даже ради самой громкой артистической славы.

Отец проведал, что я вожу его за нос; он сразу же лишил меня ста франков в месяц и предложил вернуться домой и вместе с ним копать землю. Тогда я попробовал было писать картины на божественные сюжеты; дело не пошло... Я понял, что впереди у меня - голодная смерть, послал искусство ко всем чертям и стал искать должность... Но отец умрёт же когда-нибудь; вот я этого и дожидаюсь, а там заживу ничего не делая.

Раз в неделю, по четвергам вечером, семейство Ракенов принимало гостей. В столовой зажигали большую лампу, на плите кипятили воду для чая. Это было целым событием. Такие вечера сильно отличались от обычных; они вошли в обиход семьи как некие мещанские оргии, преисполненные безудержного веселья.

Ни затворническая жизнь, которую она вела, ни вредный режим, которому ей приходилось подчиняться, не смогли ослабить её худого, но крепкого тела...

Г-жа Ракен приходила в ужас, когда ей советовали отдать сына в коллеж, она знала, что вдали от неё он умрёт, и уверяла, что книги убьют его.