Цитаты из книги Морфий

И потом, скажите, кому, кому, кроме интеллигентской размазни, придёт в голову заключить договор с человеком, фамилия которого Рвацкий!

Раз человек не имеет денег, а между тем болезненная фантазия его пожирает, он должен куда-то бежать.

– Вылетайте, как пробка! – кричали железными голосами сообщники председателя. – Я не пробка...я не пробка, – бормотал я в отчаянии, – куда же я вылечу. Я – человек.

Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить.

Мыслимо ли расстаться, если, лишь только я подниму голову, встречаю над собой потолок. Правда, это отвратительный потолок – низкий, закопченный и треснувший, но все же он потолок, а не небо в звёздах над Пречистенским бульваром, где, по точным сведениям науки, даже не 18 градусов, а 271, и все они ниже нуля.

Я бегло, проходя через двор, припомнил все свои преступления. Оказалось – три. 1) В 1907 году, получив 1 р. 50 коп. на покупку физики Краевича, истратил их на кинематограф. 2) В 1913 г. женился вопреки воле матери. 3) В 1921 г. написал этот знаменитый фельетон.

– Идиоты будут те, которые эту пьесу купят. – Идиоты мы будем, если мы эту пьесу не продадим. Мы её написали в 7 1/2 дней, потратив таким образом на полтора дня больше, чем на сотворение мира. Несмотря на это, она вышла ещё хуже, чем мир.

Сам он мне тут же признался, что искренно ненавидит литературу, вызвав во мне взрыв симпатии к нему. Я тоже ненавижу литературу и уж, поверьте, гораздо сильнее Гензулаева.

Как перед истинным богом скажу, если кто меня спросит, чего я заслуживаю: заслуживаю я каторжных работ.

Волшебное слово: касса.

Я спросил: – Чего вы плачете? В ответ она зарыдала и заломила руки. Потом промолвила: – Я узнала, что вышла замуж по ошибке за бандита.

Историку же: в Лито не было ни стульев, ни столов, ни чернил, ни лампочек, ни книг, ни писателей, ни читателей. Коротко: ничего не было.

Он стыдливо улыбался и объяснял, что не шутит. Шляпу продает потому, что у него деньги украли. Он лгал! У него давно уже не было денег.

Сгинул город у подножия гор. Будь ты проклят… Цихидзири. Махинджаури. Зеленый Мыс! Магнолии цветут. Белые цветы величиной с тарелку. Бананы. Пальмы! Клянусь, сам видел: пальма из земли растет. И море непрерывно поет у гранитной глыбы. Не лгали в книгах: солнце в море погружается. Краса морская. Высота поднебесная. Скала отвесная, а на ней ползучие растения. Чаква. Цихидзири. Зеленый Мыс.

С зелёных сырых стен и из чёрных страшных окон на меня глядел стыд.

С того времени мы стали писать. У него была круглая жаркая печка. Его жена развешивала белье на веревке в комнате, а затем давала нам винегрет с постным маслом и чай с сахарином. Он называл мне характерные имена, рассказывал обычаи, а я сочинял фабулу. Он тоже.

Беллетрист Юрий Слезкин сидел в шикарном кресле. Вообще все в комнате было шикарно, и поэтому Юра казался в ней каким-то диким диссонансом.

Дома. Утес и море в золотой раме. Книги в шкафу.

- Как, вы не знаете, чем отличаются голые гады от пресмыкающихся? - спрашивал Персиков. - Это просто смешно, молодой человек. Тазовых почек нет у голых гадов. Они отсутствуют. Тэк-то-с. Стыдитесь. Вы, вероятно марксист? - Марксист, - угасая, отвечал зарезанный.

Четыре укола не страшны.