Цитаты из книги Софья Петровна

Задумавшийся человек уж непременно до чего-нибудь додумается.

Нет ничего ненавистнее для тирании, чем самостоятельные единения людей, вокруг чего бы они ни объединялись, о чем бы ни размышляли: о методах ли выращивания пшеницы или о приемах редактирования детских книг.

Софье Петровне зачастую теперь доводилось первой, еще в рукописи, прочесть какое-нибудь новое произведение советской литературы – повесть или роман, – и хотя советские романы и повести казались ей скучными, потому что в них много говорилось о боях, о тракторах, о заводских цехах и очень мало о любви, она все-таки бывала польщена.

- Молодые люди! Все, что вы беретесь делать, нужно учиться делать хорошо. Свистите? Сейчас я вам покажу образцовый свист.

... Любил ли он детей?
Детское в нём самом не умирало никогда.
Читая одну английскую книгу, где, между прочим, утверждалось: бывают случаи, когда черты детства сохраняются и во взрослом человеке, он написал на полях: "это я".

А он, каким он был и каким создавал наше детство, сам был создан своей покинутостью. ... Тут одна из основ его отношения к детям, своим и чужим, источник его ненасытного желания обогощать детей, одаривать их, чтобы они, чего доброго, не оказались "бедные, бедные".

Но он воспринимает вторжение детей совершенно иначе. Целительный источник радости перед ним.
В нем мгновенно пробуждается еще одно присущее ему дарование - актёрское.

Я никогда не видывала литератора, которому писание давалось бы трудней, чем ему: в молодые годы, равно как и в последние. При тонком и сложном мышлении, к простоте, к ясности, наглядности и силе выражения шел он "кровавыми мучениями", бессоницами, тяжким трудом. Тяжким - но весёлым.

Скуки он не терпел ни в книгах, ни в жизни. Не любил хмурых лиц, не одобрял людей, сосредотачивающихся на своей беде. В сказках у него всегда побеждает добро, а с добротой и веселье - и это не придумано, это очень для него органично. Тем более, что смолоду присягнул он искусству, а искусство, он верил, побеждает всегда.

- Будешь умирать - помни: весёлость, а не вЕселость! - и снова раздалось мирное похрапывание.
Он и сквозь сон следил за правильностью ударений!

Он верил, что искусство не только выковывает новую душу, не только одаряет человека счастьем - оно обновляет и тело.

Не верил, что гимназические казенные преподаватели способны увлечь детей, а учиться без увлеченности дело никчемное.

Никогда не сетовал он на свой путь - трудный путь самоучки - и утверждал, напротив, что, если человек в самом деле жаждет знания, он своего добьётся - были бы книги! - и воля.

В одной английской книжке, сохранившейся до сего дня на полке подмосковной дачи, красным карандашом его рукою подчеркнуто: "Какое бы дело ему ни приходилось тащить, он тащил, как четверо коней в одной упряжке". Так было всю жизнь. Того же он ожидал и от нас.

Сам он не терпел полузнайства, да и полуделанья - ни в чем.

Весь дом жил утренними известиями:" папа спал", "папа не спал". Это были два разных дома и два разных папы.