Школа для дураков

"Ни время, ни место действия намеренно не фиксируются. Всё, происходящее в романе, происходит сейчас и всегда" (из лекции о творчестве Саши Соколова)

О-о-о, я дорвалась до вкусного, и если бы от чтения могла лопнуть душа, как от обжорства - желудок, моя душа точно не выдержала бы под напором "Школы для дураков"! Продолжая сравнение с едой, я эту книгу глотала, не жуя, отгрызая огромные куски и давясь ими; я настолько жадно её поглощала, что можно было бы выдернуть из-под меня стул, и я бы зависла над полом вопреки всем законам физики, только чтобы не отрываться от чтения. В общем, если кто хочет посоветовать мне стопроцентную идеальную книгу, советуйте что-то вроде "Школы для дураков", не ошибётесь.

Я хочу жить в реальности этого романа, где нет ничего определённого, время течёт в любую сторону, и можно, умерев, сидеть на подоконнике, грея на батарее босые ноги. Я хочу быть знакома с географом пятой пригородной зоны, Павлом Петровичем Норвеговым, таким разгневанным и прекрасным, сумасшедшим и необъяснимым, появляющимся и исчезающим, хочу нести миру его правду: "бойтесь Насылающего Ветер, господа городов и дач, страшитесь бризов и сквозняков, они порождают ураганы и смерчи"... Я хочу верить в ветер, в птицу-плотника и в маленький меловой город с прибранными белыми улочками. И пусть весь роман - поток сознания сумасшедшего, я хочу жить в этом потоке.

Я перечитываю вслух эпизоды, поразившие меня, заставившие в тревоге вскакивать и метаться по комнате: описание смерти Норвегова ("покидая сей мир, жаждал увидеть букет одуванчиков, но не дано было"); сцену с музыкантами и косарями; повесть о плотнике в пустыне - наверное, самую линейную и логичную из всего, что можно встретить в этой книге; заключительный пассаж о рододендронах... Много-много маленьких историй вкрапляется в ткань основного сюжета, то промелькнёт чайка, думающая о своём отражении, то старые вагоны, на которых пишут все желающие. Эти миниатюры не имеют прямого отношения к главной линии, но постоянно напоминают о себе; вообще весь роман - перекличка множества мотивов. Часто повторяются одни и те же фразы, рассказчик то и дело возвращается к уже упоминавшимся эпизодам.

Я восхищаюсь тем, что Саша Соколов вытворяет с текстом, как легко и непринуждённо он справляется с невероятно сложной задачей - не просто поток сознания, но ещё и на три голоса (я, другой я, автор), ещё и с полным презрением к категории времени, из-за чего нет возможности ни хронологию событий восстановить, ни даже возраст рассказчика прикинуть. Правда, сколько ему? Рецензенты часто кличут его мальчиком либо подростком, но как посчитать его годы? А ведь есть ещё огромное количество цитат и реминисценций, которыми насыщена книга... Всё это выстроить в потрясающий роман, встряхивающий всю душу, не заблудиться самому и не запутать читателя, выдержать некую композицию, не погрузившись в полный хаос - для этого нужно быть гением слова.

Как же мне хорошо!..

Бонус: о данном издании

Бонус: о данном издании.
Новое издание "Школы для дураков", конечно, шикарное - чёрная, приятно шероховатая обложка, суперобложка - вообще шедевр, иллюстрации выдержаны в том же стиле и общее впечатление получается невообразимым. Я даже возмечтала купить себе это издание, но приглядевшись внимательно, засомневалась. Во-первых, сами иллюстрации, хоть и в чудесной чёрной окантовке, и подходящие под настроение романа, понравились мне далеко не все. Действительно, чёрный квадрат в две страницы в качестве иллюстрации вызывает подозрения. Но это ладно. Во-вторых, зачастую иллюстрации идут подряд - по 4-5 штук. Да ещё постоянно встречается такая ситуация: в конце страницы слово разорвано пополам знаком переноса, потом - пять разворотов с иллюстрациями, и наконец - вторая половина слова, когда первую ты уже успешно забыл. Так не делается, господа издатели. А учитывая, что в идеале роман Саши Соколова надо читать, не отвлекаясь, на одном дыхании, я вообще не понимаю, почему рисунки занимают не меньше места, чем текст, то и дело разрывая его там, где его разрывать нельзя. В общем, я недоволен этим изданием. Сделайте мне ещё получше, пожалуйста.

Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,
Лиэээй — пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-то соответствий
Вне протяжения жило Лицо.

Как чудесны книги, о которых можно писать-писать-писать и не бояться спойлеров. Потому что невозможно описать книгу-бредобрем, этот сон в летнюю или лётную ночь, мешанину вчера, завтра и сегодня, паутину смыслов и бесконечные игры со словами. Нужно нырнуть туда, как в эту пресловутую-пресноватую бочку, и промолчать, хмыкнуть, крякнуть, квакнуть, всплакнуть или заорать. От радости, конечно же.

«Школа для дураков» — это, считайте, папа «Овсянок» Дениса Осокина, настолько похожи эти две книги, между которыми простираются 30 лет. Только детище Соколова многограннее и приличнее (без мёда и молока), как и полагается старшему.

Что же такое, эта школа для дураков, как не мы с вами, ты да я, да мы с тобой? Нет, ну правда. Во всём этом наваждении слов и предложений угадываются очертания реальности, как разные вещи, погребённые под снегом. Например, тапочная система. Помните, как в школе завуч орала: «Смеееееенкуууу покажи!» и таскала всех за воротник? А у какого биолога не стоял скелет в шкафу? И потом, не каждый ли учитель мнил / мнит / и будет мнить свои уроки единственными и неповторимыми? А вот воспоминание из детства: в классе так шестом к нам пришла новая биологичка-истеричка. Дети — это существа злые, чем больше она орала, тем больше мы бесились. «Когда я сюда устраивалась, здесь не было таблички «Школа уродов и дураков!». Действительно, обычная общеобразовательная школа. Но почему-то в соседнем кабинете у физички-няшки все уроки проходили спокойно и продуктивно.

А что за учителя здесь? Географ ходит босиком, директор пропивает свою небольшую зарплату, учительница литературы даёт стихи и басни, которые ученики не в состоянии выучить. А биологичка — на ней бы жениться, жаль, что другие водят её по ресторанам-гостиницам. Ну и учителя, мда... Школа дураков для дураков.

Главный герой, ну этот, который ходит в школу для дураков, донельзя хорош, только страдает раздвоением личности (не потерянные ли шарики из головы он упорно называет своим вторым «я»?), проблемами с ориентированием во времени (нет, мне не 16, мне уже 30) и пространстве (я побежал за снежными бабочками и потерялся). Кстати, любовь к бабочкам и игра словами — уж не Набоков ли это часом?

А вот чего я не прощу папе главного героя, так это посмертный приговор географу за флюгер! По-моему, это преступление — лишать людей красивого флюгера.

И, завершая свою бредовую и сумбурную рецензию, хочу отсыпать пару-тройку цитат:

Вот это канцелярит, ух!

Вот это пессимизм, ох!

Нет, не перестану ни за какие коврижки, иииииииэх!

Эта повесть была моей персональной страшилкой примерно полтора десятилетия, с первой попытки взять ее кавалерийским наскоком. Тогда восторги Сашей Соколовым всех, кто есть кто-то погнали читать. О постмодернизме я имела самое приблизительное представление, а к восприятию текста такого уровня сложности и вовсе не была готова. Открыла, начала и отшатнулась: сквозь аллюзивность, особую поэтику и внутреннюю организованность этой прозы явно просвечивало сумасшествие, а таких вещей я боюсь: заигрывать с безумием - дразнить внутренних демонов. Без последствий такое могут себе позволить или закаленные бойцы или люди совсем толстокожие. Льщу себя надеждой, что прошедшие с первой попытки годы и постмодернисты, каких познала за это время без счета, закалили меня. Однако взяться за "Школу для дураков" не решилась бы, если бы ВИМБО не выпустило ее аудиокнигой.

Предельно непростая история, сюжет не то, чтобы отсутствует - это нормально в постмодернистской парадигме, но здесь не привычная искромсанная фрагментарность и намеренная запутанность, но удивительная цельность и одновременно "размазанность" - здешний сюжет похож на хорька. Видели когда-нибудь как переливается, скользит в руках, словно лишенный костей, этот хищник? Вот только что был на плече хозяйки - глядь, уже под локтем, а движения и не уловить было глазом. И все-таки давайте поймаем, что уж сумеем. Герой рассказчик молодой человек-подросток-мальчик со странным именем Нимфея (салют, Владимир Владимирович, и даже не в части нимфеток, а по ассоциации с бабочками-нимфалидами). Он сын прокурора, уже проходивший лечение в психушке по поводу раздвоения личности, учится в особой школе, которую в моем советском детстве называли ЗПР или УО, а в нынешние политкорректные времена - школой коррекции. Педсостав соответствующий, но есть любимый учитель географии Норвегов, чье бессребреничество и пристрастие к хождению босиком не то возводит к святым, не то низволит его до юродивых. И есть учительница биологии Вета Акатова (ветка акации), дочь репрессированного, позже реабилитированного академика биологических наук, в нее Нимфея влюблен обеими своими, порой соперничающими за ее внимание личностями. Вета красива самодостаточна и явно не имеет проблем с поиском партнеров для отношений без обязательств, но отчего-то одинока. Прокурор, отец Нимфеи - такое воплощение карательной системы в отдельно взятом индивидууме; средоточие косности, узости взглядов, непрошибаемого самоупоенного эгоизма. Мама, женщина ранимая и тонкая, сильно моложе мужа, глубоко страдает в этом браке, там очевидно еще проецируемая на себя вина за "неудачность" сына. В поисках какой-то возможности обеспечить его во взрослой жизни куском хлеба с маслом (очевидно, что стандартные пути, включающие институт и работу инженером здесь не сработают), находит ему преподавателя музыки, композитора с "неудобным" прошлым ("одноглазым" называет его прокурор не случайно), и ожидаемо влюбляется в него. Этот обреченный роман тоже часть фона.

Кроме основной линии есть масса второстепенных персонажей, которые копошатся тараканами вокруг: стекольщик, крепкий задним умом; экскаваторщик, мечтающий о человеческом черепе как мужики грезят какой-нибудь спортивной тачкой; мерзкая директриса школы. Все они создают фон умеренно враждебного и одновременно паразитического окружения. Хронотоп непростой: есть всегда летняя дача, эдемский сад, окруженный рекой забвения Летой и есть остальной, бесприютный, зябкий, осенне-зимний мир. Время течет то напрямую. то вспять, воскрешая мертвых - с умершим и похороненным Норвеговым то и дело сталкиваются и разговаривают герои. Роза Ветрова (роза ветров), его любимая ученица не то пережила учителя и читала на его похоронах стихи, не то умерла незадолго до него. Предельная зыбкость, ненадежность пространственно-временного континуума в сочетании с ненадежностью рассказчика выносит происходящее за пределы "здесь и сейчас" Яви, вдвигает в мифопоэтический пласт Нави или даже Прави, за восприятие которого ответственны иные органы чувств. Раздвоенность, двойничество героя словно бы распространяется на читателя или слушателя, как было в моем случае, заставляет отращивать гумилевский "орган для шестого чувства", если помните, в процессе "кричит наш дух, изнемогает плоть".

Не пытаясь объять необъятного, резюмирую: книга сильно не для всех, это предельно непростой, но уникальный по уровню воздействия читательский опыт, спасибо за прекрасное чтение Алексею Аграновичу.

Когда Набоков в 1976 г. лежал в больнице в Монтрё ( упал в горной местности когда ловил бабочек), он попросил друга принести ему что-то почитать.
Друг положил на столик "Школу для дураков" Саши Соколова, сказав: выздоравливай. Думаю, тебе книга понравится.
Набокову действительно понравилась книга о сумасшедшем мальчике с раздвоением личности.
Эта странная книга, которую Набоков назвал трагической и трогательнейшей, стала последним литературным откровением для него: через год Набокова не станет. Символично, что яркой нотой в книге была именно тема бабочек.
Набоков вообще интересовался вопросами безумия, как сверкающей трещинкой прорыва в неведомое, вечное.
Одним из его любимых романов был "Моллой" Беккета.
К слову сказать, Соколов бессознательно опирался в своём романе именно на Моллоя, особенно в образах велосипеда и старушки-искусительницы, живущей в одной комнате с подростком: впрочем, она быть может давно уже умерла, и искушает лишь призрак и голос: поправьте очки-велосипед на коленочке-носе, присмотритесь: старушка то молода, жива!
И разве так уж важно, что её нет? Что тебя, быть может, тоже нет? (хотя, образ старушки дивно обыгрывает ведьму из "Вия", особенно в моменте летающего гроба на кладбище без черепа). Время вообще штука сложная: если вспомнить Бергсона - то и времени нет. А что есть? Время, сизой влагой своей, утекает в гроты наших воспоминаний и глаз, в карие зрачки птиц в небесах и стекает с листвы поздней осенью.
Нас уже нет, а время нас ещё прустовски отражает, припоминает, всем тем - чем мы жили.
Так что же осталось от времени или главного героя? Так, порхают в комнате утренней сизые, талые, усталые ( эхо пустой комнаты) звуки улицы после дождя.
Голоса звучат в комнате, словно в моей голове: а кто из них - я? Чёрт его знает.
Голос сирени, воробья, ветра и девочки смеющейся, и голос мальчика и старика, и старушки... боже, и все эти голоса в моей гостеприимной и напрочь больной, комнате!
Здравствуйте, голоса! Добро пожаловать! Присаживайтесь!!

Голоса сели... шёпоток голосков, робкие локотки голосков касаются друг друга, улыбаются, говорят обо мне...а кто это, я?
И кто прикрыл окно? Может, это солнце на цыпочках на паркете?
Не прячься, солнце, я тебя увидел!
Может, я - это голос ребёнка? дождя-ребёнка на крыше: вот он лёг, заглянул в сердцекружительную, лазурью качнувшуюся бездну колодца двора, и, озорник такой, пустил тонкую слюнку...
Капля, сверкнувшая солнцем, капнула мне на лоб, когда я выглянул из окна... значит, у меня есть лоб и голова: хоть это радует!
А где всё остальное? Хочется вот этой веточкой сирени пошевелиться, словно рукой, погладить воробышка...
Странно, не могу это сделать.
И почему за окном - идёт война? Может, я не то окно открыл?
Совсем ещё девчонка, лежит в цветах, зажав рану на животе ( беременна смертью, а может и солнцем, не знаю), и смотрит на лежащего возле неё, мёртвого солдатика.
Это её любимый. Не смогла спасти... Слёзы текут по её щеке.. сжимает левой рукой его руку. Правой - свой живот.
Вот, она смотрит на куст сирени на ветру, и славно так улыбается, словно глядя на своего ребёнка.
На сирени сидит воробышек, и грустно смотрит на неё... я смотрю на неё сидя на сирени... Я - воробышек?
Закрою окно - страшно, да и летать я боюсь.
Открою лучше другое окно, с солнечной стороны: Владимир Набоков? Здравствуйте!
Это ваша палата? Нет, что вы не умираете и не бредите, не пугайтесь.
Какая чудная книга у вас на столике...
Да, я обычный говорящий воробей. Вроде. Вы ещё не дочитали Соколова? На каком сейчас месте?

- ( в изумлении протирая глаза) - где мальчик влюбляется в свою учительницу, почти блоковскую "Незнакомку" на том, туманном берегу Леты, лета..
Но тут много тоньше: безумный мальчик, и робкий, второй голос в его голове - новое и совершенно пронзительное измерение Дон Кихота и Санчо Панса.
Это уже не "Идиот" Достоевского... милая учительница мальчика - это новая Дульсинея, Беатриче в аду безумия человеческого существования.
( шёпотом, в сторону: так и знал, что сегодняшние консервы были просроченными... Господи! ну почему... воробей? Не мотылёк, не цветок... а именно воробей?)

- Чудное место! А собачку рыжую, вы узнали?

- Разумеется. Но к "рыжему" цвету я бы присмотрелся в романе. Там и сумасшедшая девочка, то есть, старушка, рыжая, и директор...В "Моллое" была старушка с такой же собачкой, приютившей у себя мальчонку.
К слову, отношения умершей бабушки и мальчика в романе - до слёз.
Пруст и его бабушка тут угадываются сразу. Представь себе: молодой человек пробует печенье Мадлен с липовым чаем, в сердце тепло и доверчиво вспыхивает то самое воспоминание из детства, он ласково проваливается в него... вот, светло очертилась комната, столик с книгой и чаем, сервиз и конфеты, консервы... ты, конверты с письмами. Окно сквозится синевой и цветами, и вдруг, дышащая во тьме пуповина воспоминания, словно трос космонавта, рвётся, и человек навсегда остаётся замурованным в этой комнате с мёртвой, но ещё живой бабушкой.
А где-то там, над рябью воспоминаний, человек с печеньем в руке превратился в идиота и пускает обыкновенные слюни.
Его отправляют в сумасшедший дом и он там всю жизнь ест размоченное в чае мерзкое печенье Мадлен.
Это ведь жуткий, но дивный апокриф "Поисков утраченного времени" Пруста.
Кстати, о собаке: прелестная литературная реинкарнация: у Беккета собака умерла, сбитая велосипедом, и ожила в романе Соколова, словно осенняя листва, припав, игриво присев, озорной мордочкой к земле, виляя хвостом, и вновь бросившись поиграть к мальчику, ласкаясь к его ногам, рыжим и солнечным ворохом листьев, рябью листвы, реки лета, Леты... он нагнётся к ней, погладит её, волну голубую погладит, и она доверчиво и тепло так, лизнёт его алым листочком в губы и щёку...
Хотя, мне показалось, что это ещё и чеховская дама с собачкой: там любви не даёт быть безумный и пошлый мир общества, а тут - душе не дают любить мир, женщину, девочку... не важно.
Да и лорнетку дама потеряла на пристани, смотря на парусники, помнишь? А у Соколова ( тончайший момент, для гурманов искусства!), она нашлась через 70 лет, в цветах возле реки или лета каникул ( души!), Леты, разбитой, и в ней - отражённые крылья-паруса синих птиц!

- Точно! а какая трагедия любви!! сумасшедший мальчик, влюбляется в женщину, хочет ей признаться, что любит её, а кто-то в нём... тоже любит её и ревнует, и хочет сделать пакость.
Ах, если бы он стал рекой, и её пальцы проникли в голубое, сверкнувшее рябью листвы его грудь, и поймали бы бледного лягушонка - его сердце... нет, дурацкий образ: женщины бояться лягушек. Хотя тут что-то французское, нежное, брызги сердца, родник сердца: ля гуш...
Лучше так: если бы её руки опустились в голубое и тёплое течение моей груди, почувствовав между пальцами зелёный, бархатный дымок травы и запутавшихся в них лёгких пузырьков звёзд, она бы поняла, что так любили Шекспир и Шелли и Шиллер и Шеллинг... что-то много "Ш". Шумит камыш в реке... я вхожу в реку: падает лист, и ему навстречу, из голубой глубины, падает его отражение-доппельгангер : оба падают навстречу друг другу...

- Дурачок! Отойди от края окна, упадёшь!
Про листок ты хорошо вспомнил. Это что-то из моего... почти.
И правда: что есть безумие? голоса в голове и сердце? У поэта и влюблённого тоже много голосов в груди: осенней, сизой листвой шумит в груди влюблённого.. Каждый из них чуточку безумен, слышит звёзды, говорит нежно с деревьями, книгами, даже с умершими писателями.
Но это почему-то не считают ненормальным. Может, потому человек и боится любви, даже не верит в неё, что он бессознательно знает, что она сильнее него и он может себя в ней потерять, сойти с ума, сойти с сердца на девственную дорожку красоты и природы, по которой ходят поэты и влюблённые: ах, если бы можно было сжечь один день мучительно влюблённого человека и положить этот сизый пепел на весы, и сжечь сонет Шекспира, положив его пепел тоже на весы, - то весы бы замерли посерёдке, грустно так, пожав обнажёнными, округлыми женскими плечиками..
А славный всё же символ: в голове безумного мальчика, живёт нормальный мальчик, ну, почти, увлекающийся бабочками, словно душами погибших мгновений, людей, чувств и слов, что многие из нас не сказали друг другу и миру, а "нормальные" люди, без голосов в груди, без листвы и шумящих на ветру звёзд в груди, обращаются в соляные, меловые столпы, ( мелом из "Вия" очертили круг и спасли себя от красоты потусторонней!), оглянувшись на свою пустоту, не зная, чем её заполнить: Орфей оглянулся и заплакал бессильно..
Бог однажды чуть не сошёл с ума от одиночества, крикнув робко так в пустоту грядущего мира: бог?
Но эхо впервые взбунтовалось, неуверенно и жалея бога, переминаясь на месте. И тогда звонкая красота звёзд, которых нет, строчек Шелли, Пушкина, картин Леонардо, шелеста осеннего у реки, ответили грустно: нет, не бог...
Или я что-то путаю, и бог спросил у пустоты и тьмы что-то другое в ужасе неизвестности, и эхо дословно почти ему и ответило?

- Всё так. Мы боимся разлить себя в красоте мира, вернуться в неё всем сияющим размахом души: это так похоже на смерть. Зеркало Тарковского... разбитое. Синяя листва осколков замерла в тёмном воздухе, и каждый осколок, робко отражает мир, как в росинка в стихе Блейка. Это и грехопадение, нарушение целого, и воскрешение в новом мышлении безумии сострадания и счастья: каждое осколок - не отражает то, что положено, линейно и прямо, но в судороге отражения, сам не знает, что отразит: это новые созвездия нейронных связей! Каждая былинка, улыбка любимой, звезда и строчка Шекспира - это ты! Ты!!
Да, мы словно дураки в школе жизни: за окном - каникулы сердца, живые, голубые строчки дней и птиц! Их хочется читать руками, как в детстве, или когда слушаешь дождь за окном!
Но мы связаны нормой, самими законами природы, к безумию которых мы почему-то привыкли.
Да и что есть наше тело, как не расхристанная смирительная рубашка души?
Прочь её, прочь из школы, сойти с ума, с сердца, тела... и, прорвав карие куколки ботинок, бледно-розовыми крылышками ступней, зачерпнуть голубую прохладу, и побежать, полететь над цветами, рекой с с лилиями и улыбками разводных кругов: лист ли упал, рыбка ли поцеловала небо и отражённое дерево...

- Странный ты воробей.. сумасшедший, с тягой к суициду. Никогда не видел такого.
Знаешь, я ведь так спокойно говорю с тобой, потому что думаю, что сплю. Сплю, и знаю что сплю - странно.
Тоже, так сказать, раздвоение личности, бытия.
Кстати, о рубашке, точнее о пижаме... Помнишь, мальчик в романе говорил о чём-то, говорил, и его лицо, словно лодка в тихий августовский день, спокойно так плыло по отражённому небу в реке; ресницы шевелятся слегка... словно бы в лодке кто-то лежит, задремав, и пальцы замерли по краям, темно так, прозрачно отражаясь в реке, небесах. Шевелятся иногда, смаргивая тишину, синеву...

- ВВ., этого нет в романе. Но славный образ. Продолжайте.

- И вдруг, говоря о чём-то, мальчик вскользь упоминает пижаму у какого-то человека; пальчики-ресницы замирают на миг, словно бы хватаясь за края лодки, и понеслась: почти две страницы этот ненормальный говорит о пижаме и как её покупали...
Понимаешь? Вроде бы обычный приём потока сознания, но есть в этом нечто, что никто ещё не замечал: сюжет, вместе с человеком, рассказчиком, в этот миг пропадают, ласково исчезая в воздухе текста.
Так умирает должно быть человек.. но во что перешли его любовь и чувства?
Весь сияющий размах его жизни? Что он любил в жизни больше всего? Или в этот миг над бездной? Чем он заглянул - в бездну?
Человека нет.. а где-то на другом конце света, вдохновенно и легко, некий влюблённый написал стих о лодке и реке.
Мелодия пробилась сизым ростком сквозь камень стены, и лежащий за ней несчастный человек - улыбнулся.
А может просто где-нибудь расцвёл цветок или первый поцелуй.
Потому в нежном безумии любви и вдохновения, нам дан дар подсмотреть за проникновением своей души и чувств - в мир.
Эй, воробышек! Ты что, не слушаешь меня? Даже самому не верится, что разговариваю с воробьём.
Скорее бы проснуться уже..

- Вспомнил тут слова этого мальчика о том, что времена года, дни, недели... как-то ненормально перемешались.
Я ведь давно об этом догадывался: календарь, он ведь распят на стене; его ладони пробиты и сочатся иногда алым.
Мальчик говорит: иногда дни приходят несколько сразу. А иногда они и вовсе не приходят, и тогда они болеют
В детстве я порой открывал книгу, а там не было нескольких страничек. Я читал, читал... и вдруг, сюжет как-то темно накренялся, падал куда-то вместе со мной.
Я пробуждался на какой-то странной улице, в чужой стране, с незнакомыми людьми.. и ГГ. лежал на земле с ножом под ребром и так удивлённо-грустно смотрел на меня: Саша, где это мы? Что со мной? Мне страшно...

- Странное у тебя детство, воробей. Я понял, о чём ты. Сам люблю одновременно читать несколько книг.
Акутагава Рюноскэ однажды читал ПиН Достоевского, и вдруг, в том самом месте, где в комнате говорили Сонечка и Родя, он, перевернув страницу, и попал в комнату Ивана Карамазова с чёртом: словно бы он ошибся дверью.
Это так сильно его потрясло, чуть не свело с ума.
Если честно, то ни в одном романе я больше не видел столь пронзительную тональность насилия над миром и душой, над бабочками, строчками прекрасных книг, телом женщины, цветком, сорванным в реке, над свободой человека в тугом коконе смирительной рубашке советских застенок, и вдруг - когда тьма и смерть лижут сердце и руку, словно собака бесприютная, подошедшая из любопытства, - катарсис освобождения, блаженная вспышка вон той капли на осколке стекла, преломляющей твой протянувшийся к ней палец, словно луч, на радугу иных существований, отражённых в этой счастливой капле.
Свобода сходит с ума, голубые глаза встают на цыпочки алых пуантов век, перед окном за решёткой, и приподнимается над землёй, над всем этим временем, насилием, бредом!
Кто-то говорит о буддизме Соколова... нет. Разве человек, в осенней и алой одежде и тёплых тапочках ловит дивную бабочку в горах, он имеет право на неё? Нет, просто эта одежда помогла ему подняться на гору.
Кстати, воробей, где мои тёплые тапочки?
Знаешь, мне кажется, что этого несчастного мальчика изнасиловал кто-то в вечернем саду у реки с лилиями.

- Про насилие не знаю, но вот буддизм.. меня только сейчас осенило! Соколов ведь посвятил свой роман слабоумному мальчику Вите Пляскину.
Не уверен, что этот мальчик существовал. Эта некая сублимация всего ранимого и до слёз пронзительного в нас. Это тайный соавтор романа. Уж слишком заманчивый символ: пляска святого Витта.. сам сюжет: танец сердца и слов на голубом карнизе ветра. Так святой Франциск шёл мимо реки, и пел, танцевал, называя солнце, мотыльков, птиц и цветы - братьями!
Танцуют времена, пространства, цветы, облака и дождь на ладони.
Вы любите танец дождя на ладони? Мир теряет свой вес, и невесомо приподнимается в воздух: мир привставший на цыпочки; сердце - на цыпочки!
И самое главное, это вам никто не расскажет, кроме безумного воробья: это танец Шивы!
Многорукая Шива танцует среди звёзд и дождя, и мир разрушается, ложный мир, но и созидается... новый мир!
Шизофренический мальчик с несколькими голосами, руками, танцующий в темноте под дождём!
Как сладко качается вон та веточка сирени на ветру!
И почему мы должны жить так, как нас научили? Что время течёт слева направо, что истина есть, что Достоевский или вы - умерли, а человек не умеет летать.
В такой школе я - неисправимый двоечник.
Хочется открыть своё сердце, жизнь, и даже руки любимой, словно ту самую книгу с перемешанными страницами.
Мальчик боялся сорвать цветок, разъять красоту цветка и красоту мира.
А мы что делаем? Бессовестно срываем цветы, музыку, стихи и губы любимой, уже не чувствуя даже, как блаженно, голубыми корнями ветров, они незримо связаны с цветами, которых касалась Беатриче, со звёздами, на которые смотрел Шелли.
А что, если безумие - это некий чернозём вечности в человеке, припоминающий что-то мучительно важное? Падение на землю... в землю.
Соколов дивно обыграл образ Савла.
Савл был богоборцем, ехал на своём коне по пустыне, и вдруг - столп света перед ним, словно ствол Древа Жизни, шумящий в синеве карей листвой птиц, и голос из света: Савл, что-то ты гонишь..
Нет, не так, вспомнил: Савл, Савл, что ты гонишь меня?
Савл ослеп, упал с коня, и свет пронзил его всего: он поверил в Христа.
Вот так и на мальчика, на его несчастный ум навалилась красота мира, и он падает со своего велосипеда-Росинанта, сходит с ума, с тропинки разума, съезжая в цветы и сизую рябь мотыльков на лугу.
Я однажды занимался любовью с девушкой ( не улыбайтесь, ВВ., я тогда ещё не был воробьём), так вот, она меня целовала, повалив в цветы у реки; надо мной шумела и улыбалась листва, порхал воробей...было так хорошо.
Хотелось подарить девушке целый мир в своих ладонях: небо, цветы, пение птиц ( пение воробьёв, кстати, если можно было, словно воду, зачерпнуть в ладони, то оно было бы вовсе не серого цвета, а жёлто-алого цвета, как листва ольхи в октябре).
Девушка целовала мне грудь, шею.. и вдруг, я как дурак, зачирикал воробьём, загукал совой и зашумел листвой.
Я хотел всю её вобрать в себя, в природу, тепло обняв её всей красотой мира.
Девушка в ужасе отшатнулась от меня, чуть прикрыв левой рукой грудь, а правую приложив к лицу ( могло показаться, что она прикрыла грудь, устыдившись.. совёнка. Забавно. Знаете наверно это странное чувство стыда, когда занимаешься любовью, а на вас с каким-то идиотически-радостным любопытством смотрит кошка или собака.
Прогонишь её, и потом как дурак оглядываешься, и замечаешь лишь луну в окне, листву, усатые часы на стене...и все они смотрят на тебя, все, кроме этой проклятой собаки, и тебе уже не до любви)
ВВ. что вы делаете? режете себе вены на руке? Зачем?

- Хочу умереть, проснуться. Не хочу сойти с ума во сне.
Чёрт, ничего не выходит. Ладно, ты забыл сказать, что Савла, апостола Савла распяли на кресте.. перевернув его.
В этом есть некий высший бунт и очередное богоборчество, но уже против того бога, которого создали себе люди.
Вспомни себя в детстве, как играя, вставал на голову и мир сладостно переворачивался, кто-то мяч скидывал с неба, корни деревьев росли в небо, птицы падали в небо... а потом падал ты, потеряв сознание.
Или это апостола Петра распяли, а Савлу отрубили голову? Савл Петрович.. безголовный, безумный.. вот и обрисовался образ тайный образ в романе Всадника без головы.
И ещё: не ври. Голоса воробьёв - соломенно-бурые, как перезрелая вишня.

- Ничего я не вру и не забыл. Я просто задумался о том, как изящно построена 2 глава романа. Она почти никак не связана с другими сложными главами. На первый взгляд, это просто лирические зарисовки: о больной девушке, о поцелуе в планетарии под искусственными звёздами.
Это так славно.. словно в юности, когда свернёшь с любимой вечером на велосипеде с дорожки, и нежно упадёшь в цветы, и перед твоими глазами сладостно-близко - её синие глаза, словно странный мотылёк.
Мне кажется, что эти рассказы написаны не человеком: их писали мотыльки вечерние на веранде, веточка с яблоком, звезда, отражённая в паутинистом окне, за которым.. ах, как грустно и мило все они притворялись людьми!
Но я догадался, что это не люди: вечернее окошко выдало себя, заплакав и жалобно всхлипнув сизым лоскутком пейзажа с машиной вдалеке...

- Не отвлекайся. И как же ты объяснишь, что дивный учитель географии носит имя Павел?
Почему он слил в себе образ Савла и Христа, рыбаря? Вспомнилось хокку Лаон-цзы
Небо плеснуло.
Плавник в реке отразился
Крылом мотылька.

- Слиянием тела и души. Объекта и субъекта. Мира, и его представления: после этой книги, дурацкие вопросы о том, бытие определяет сознание или наоборот, нелепы.
Соколов, в духе Андрея Платонова и его изумительного рассказа "Алтеркэ", обыграл образ Христа - как сумасшедшего и несчастного мальчика, сделав его подмастерьем не плотника безвестного, но умершего гения - Леонардо: подмастерьем веков и вечной красоты!
У Достоевского второе Пришествие Христа оканчивается тюрьмой, а у Соколова - застенками для душевнобольных.
Заметили, как дивно в романе смешаны образы 5 глав, с 5 чувствами и 5 ранами Христа?
1 гл. - обоняние. 2 - зрение. 3 - вкус ( причастие). 4 - слух. 5 - осязание ( гвозди пронзают ладони... словно карие шляпки вечернего дождя)

- Постой, но ведь есть ещё и незримое 6 чувство, ведомое поэтам и влюблённым, не говоря уже о синестезии чувств, времени, глав.
Не замечал, как птицы в августе распяты в небе на косом уступе голубеющих ветров? Как распят аромат сорванной сирени в руках дрожащих брошенной женщины. Как мучительно слепнет этот аромат в её руках!

- Кстати, дивный образ отца мальчика - прокурора, почти прокуратора, судящего безумие красоты мира.
Мальчик, влюблённый в мёртвую девочку.. Эвридику. И что с того?
Она ведь могла и вырасти, могла кататься на лодке, могла взять из приюта собачку, познакомиться с ним, улыбнуться воробью на ветке катаясь на велосипеде, могла не заметить машину и то, как она умерла, и как заморосила тишина за окном, как сирень зацвела и качнулась веточка на ветру, вспугнув воробья.
Безумный мальчик, влюблённый в ветер. Он лежит. Я лежу на земле, в цветах.
Ветер усиливается. Земля вращается сильней и сильней.
Ночь и день сменяются так быстро и округло, что их стыки похожи на годовые кольца деревьев.
Окна домов, словно пожухлая листва, блеснув на быстрой заре багрово-жёлтым цветом, уносятся прочь.
Города рушатся. Деревья вырывает из земли и уносит в небо ( прорастают в чернозём ночи корнями ветвей, желая удержаться из последних сил)

Лежу в цветах и держусь что есть силы руками за землю. Перед сердцем и взором проносятся цветы, пижама с сачком для бабочек, цветущая лепестками мельница и пчёлы-бараны, моя одежда и облака времён Данте, Сервантеса, Достоевского. Чьи-то тёплые тапочки невесомо ступают по кончикам листвы среди воробьёв. Какой-то счастливый человек, почтальон на велосипеде, летит к луне и письма, письма, снежными бабочками, летят прямо в небо, к живым и мёртвым...
Счастливые дети, как на картинах Рафаэля, летают среди птиц, ныряя в листву.
Рядом стоит полуразрушенная школа для дураков. В сквозную синеву её окон, нет-нет да влетит ласточкой, со смехом, ребёнок, и пропархнёт по голубому потолку, озорно задев хмурые портреты классиков, и вылетит в высокое небо князя Андрея.

Рядом со школой, прямо в небеса, изогнуты рельсы. Где-то в вечере высоты, смутно мерцают летучие силуэты счастливых домов Венеции, Питера времён Пушкина, роскошные сады Вероны времён Шекспира.
Весенние веточки железнодорожных путей, цветут по вечерам залиловевшей, спелой тишиной, сиренью и пением птиц.
Гусеничка поезда остановилась на возвышенности среди облаков, возле синеватой звезды Вега, задумалась о чём-то, и поползла дальше, в небеса.

Как Саша Соколов умудрился написать такой текст?
Не понимаю.
Что-то ведь надо расковырять такое в себе, чтобы сквозь хромые слова и запутанные фразы пробился такой роман обо всем... И о любви - первой и безответной, и о взрослении, и о времени, и о свободе. Удивительно конечно, как автором выдержан стиль. Порой я ловила себя на ощущении, что абсолютно отождествляю Сашу Соколова с его героем, причем с его обеими половинами - и энтомологом, и влюбленным поэтом. Вообще, на фоне этого романа окружающий мир казался абсурдным, а вовсе не происходящие на страницах книги события...
Да и так ли здесь много было абсурда?
Наши мысли порой еще более хаотичны, вот только не каждый умеет такой поток сознания запомнить, и уж тем более, записать...
Возможно я просто была готова к любым сюрпризам, незадолго до "Школы для дураков" прочитав "Пену дней", а может быть удачно умудрилась читать не текст, а смыслы, но никаких сложностей она у меня не вызвала. А вот тяжесть на сердце, боль из-за несправедливости - еще какие! Главная беда, конечно этот отец, жуткое чудовище, помощник прокурора, который знает, как надо, кто здоров и в чем правда, сама эта школа с её абсурдной "тапочной системой" и ненавистным директором Перилло, доктора...
И есть другой полюс - в который хочется спрятаться, но который сам ненадежен и хрупок - умерший Савл Петрович, сосланный профессор Акатов, неверная Вета Аркадьевна... И мир героя раздваивается и ломается, защищая его нежную душу. Так много об этом написано реальных историй! Так проникновенно написана эта, вымышленная...
Хотя с чего я взяла, что вымышленная? Такие больные у него глаза, такой глубокий, тревожный взгляд... Да и с чего бы абсолютно счастливому и самодовольному человеку вдруг начать в свободном мире писать "в стол"?

Не так давно мы с моей второй половиной попытались понять теорию струн. Сложно сказать, зачем. Может, просто потому, что есть нечто чарующее в мысли о том, что весь мир - большой свитер, а мы в нём - вибрирующая кошачья шерсть. И теперь мне упорно думается, что главный герой "Школы" выходит из трёхмерного понимания мира как минимум в четырёхмерное и потому произвольно перемещается по оси времени. Ну, просто это объясняет примерно всё.

Если, конечно, не говорить о том, что постепенно в этом сумбурном потоке сознания кристаллизуется образ психически нездорового человека, что объясняет ещё больше. Скорбного разумом то ли мальчика, то ли юноши, то ли мужчины, который понимает одновременно больше и меньше нашего, чьим единственным собеседником на самом деле является он сам. Впрочем, быть может, безумцы всех умней.

Вся книга - это красивый по-своему, образный поток ничем не стеснённых и не фиксированных какими-то рамками мыслей, то и дело перескакивающих с одной на другую и заплетающихся мудрёной косичкой. Это красиво и хрупко, как крылья стрекозы, и также для нас бессмысленно. Больше игра в ассоциации, слова, аллюзии, цитаты, нежели нечто сюжетное. История вполне схватывается и даже со временем достаточно стройно выстраивается в голове, но важность имеет совсем третьестепенную.

И при этом с первых же страниц я понял, что у нас ничего не выйдет. По очень простой причине: это слишком явно поэзия в прозе, а я слишком явно не умею воспринимать поэзию вообще. Вот и получается, что вижу определённую красоту написанного, и мысли автора о его современности, об обществе вокруг, о репрессиях и скорбно-печальном мире советского человека, и всё это вроде бы интересно... но меня совсем не трогает.

Кажется, со временем я захочу вернуться к этой книге и попробовать снова. Потому что что-то в ней есть, трудноуловимое, но стоящее. Но сейчас я к ней не вполне готов. То ли по состоянию души - в последний месяц меня то и дело одолевает какая-то чёрная меланхолия, которая сильно и неприятно рифмуется с текстом, то ли по возрасту, а может, почему-то ещё. И не знаю даже, изменится ли это "что-то" когда-нибудь. Но - не сейчас, не в ближайшее время, не через год даже, пожалуй... Хотя если выйти за пределы трёхмерного мира - какое время будет ближайшим?

У меня пока что нет больших восторгов по поводу этой книги, но да, пока что я поставила достаточно высокую оценку, которую, возможно, в последствии изменю. Ее нужно обдумать и не один день, не впопыхах. Но поскольку в некоторых играх я связана временем, то пишу сейчас свежие впечатления.
Перед нами поток сознания мужчины с раздвоением личности. Прошу не путать с шизофренией (при ней никогда (!) не бывает этого самого раздвоения).Поскольку такой поток очень лабилен и у здорового человека, то у больного это всевозможные перескоки, как во времени и месте действия, так и зависания на чем-нибудь мелком, на какой-то детали. В голове у него происходят одновременно все вещи, этакой эффект Шрёдингера - учитель и жив, и мертв одновременно, любимая учительница, которую он любит, - одновременно и девочка, гуляющая с простой собакой , и женщина, погибшая в ДТП. Все происходит одновременно, сейчас, прошлое и будущее.
Мне как всегда очень больно за таких людей, ведь их не принимает общество, не принимают зачастую родители, как и нашего героя. Принимают их только специализированные клиники для душевнобольных и "школы для дураков", и никому нет дела, что они вовсе не дураки, видят и осознают окружающую красоту даже больше, нежели среднестатистический обыватель, а память имеют избирательную, то есть помнят то, что хотят, а вовсе не то, что заведено обществом помнить.
Написано очень красивым языком. Сначала было сложно вчитаться, потому что начала книгу на работе, а такое там читать невозможно - лучше дома поздно вечером. Были ассоциации с Даниилом Хармсом и "Пеной дней" Бориса Виана.
Пробовала аудиоверсию романа, но это нечто отвратительное, хоть и в начитке Ивана Литвинова. За первые же минут 10 успела возненавидеть и книгу, и чтеца, и рассказчика - не рекомендую.

Ох! Нет для меня ничего пошлее и отталкивающее, чем когда фильм, книгу, а уж тем более человека, называют настоящим.

Возможно поэтому, несмотря на хвалебные отзывы, настойчивые рекомендации, начиная от простых читателей, до Набокова и Бродского, я эту книгу игнорировала. Конечно я лукавлю, ведь трудно назвать игнорированием бесконечные закачивания и удаления из библиотеки электронной книги, безуспешные попытки прорваться через первые страницы и неугасающий интерес.

Если не участие в Долгострое, попытки никогда бы не увенчались успехом.

Чтение было прекрасно невыносимым.
В самом начале напоминало продирание через колючий кустарник, запрашивались неуместные ассоциации, пробуждалась привычная неловкость от искренности.
Затем появилось неприятное щемящее чувство в груди, чистый акт мазохизма.
Только претерпев дискомфорт, смирившись от возможности бросить все на середине, оно пошло, как по маслу.
И вот эта легкость, стремительный полет, начал огорчать.
Как никогда хотелось растянуть этот маленький объем до бесконечности. Начать сначала, с середины, с конца, откуда угодно, лишь бы не оказаться на последней странице.

Я страшно завидую тем, у кого это чудо только в планах, а особенно тем, кому оно еще не дается, но этот момент так близок.

Писать об этой книге для меня так же сложно, как сделать домашнее задание для Леонардо да Винчи.
«…домашнее задание: опиши челюсть крокодила, язык колибри, колокольню Новодевичьего монастыря, опиши стебель черемухи, излучину Леты, хвост любой поселковой собаки, ночь любви, миражи над горячим асфальтом, ясный полдень в Березове, лицо вертопраха, адские кущи, сравни колонию термитов с лесным муравейником, грустную судьбу листьев – с серенадой венецианского гондольера, а цикаду обрати в бабочку; преврати дождь в град, день – в ночь, хлеб наш насущный дай нам днесь, гласный звук сделай шипящим, предотврати крушение поезда, машинист которого спит, повтори тринадцатый подвиг Геракла, дай закурить прохожему, объясни юность и старость, спой мне песню, как синица за водой поутру шла, обрати лицо свое на север, к новгородским высоким дворам, а потом расскажи, как узнает дворник, что на улице идет снег, если дворник целый день сидит в вестибюле, беседует с лифтером и не смотрит в окно, потому что окна нет, да, расскажи, как именно; а кроме того, посади у себя в саду белую розу ветров, покажи учителю Павлу, и если она понравится ему, – подари учителю Павлу белую розу, приколи цветок ему на ковбойку или на дачную шляпу, сделай приятное ушедшему в никуда человеку, порадуй своего старого педагога – весельчака, балагура и ветрогона.»
Язык Соколова – изысканный, прекрасный, мне очень понравился. Решив задачку с двумя (или тремя, тут тоже непонятно) неизвестными: сколько штук главных героев в книжке и какого хрена, я затосковала без сюжета и внятности.
Книжка – раздробленный, хаотичный поток сознания, похожий на игру солнечных зайчиков от осколков разбитого зеркала. Всё перемешано и изменчиво: герои перетекают один в другого; время бесчинствует и не существует: вчера и сегодня переплетаются с завтра, причём завтра, оказывается, уже было вчера; религии тоже причудливо сплелись: то упоминания Леты, то отсылки к апостолам.
К сожалению, с книжкой у меня получилось, как с лодкой в реке – она проплыла мимо меня в тумане, а я-то ждала, что она пристанет к берегу.
Что можно сказать в итоге: спасибо TibetanFox , так как без флэшмоба я вряд ли прижала бы Соколова к груди и бросилась бы его читать, а познакомиться всё-таки было интересно. За оценку не обессудь, тут у меня два варианта: или ты переоценила мой интеллект, или, щадя своё самолюбие, замечу, что возможно, это просто не моя книга.

Флэшмоб 1(7) - 2011

Тринадцать лет — вот сколько мы читали эту книгу. Ты помнишь нас тогда?Конечно нет. Я тоже уже ничего не помню, да и разве это важно. Так все же как у нас появился сей фолиант?Мне кажется эта была Кстовская мега, там в гипермаркете Auchan в том прелестном книжном отделе мы и нашли ее. Да давай остановимся на этой версии, хотя на стершемся ценнике все еще виднеется название «Книжный город» А помнишь наша бабушка попросила что нибудь почитать и мы пообещали ей что обязательно дадим ей эту книгу,что в ней просто неповторимый язык напоминающий тебе Набокова и Бунина одновременно, хотя ни первого ни второго ты тогда еще даже не читал?Нет не было такого ты все выдумал. Так почему мы так долго читали эту книгу? Видимо всегда находилось что-то поинтересней. Сейчас даже не сосчитать сколько раз мы начинали и бросали школу для дураков. Так почему наконец?Можешь винить-благодарить лекции по русской современной литре. Там нам объяснили что за чудо пылиться на нашей полке между Дьяволом в быту и Персидскими письмами. Значит вот наконец это свершилось и можно смело ее ставить к остальным прочитанным? Давай только сверим впечатления, итак, на три четыре. Три-четыре. Это было Изумительно /Отвратительно. Погоди что ? Но как тебе могло (не) понравиться?Моя главная претензия наш пациент симулянт а обе его личности это один ничем не отличающийся персонаж.Воз можно но ведь это совсем не главное. Как можно не наслаждаться столь великолепной игрой слов когда ты читаешь и вдруг тебя закручивает словОмут и ты проваливаешься в собственные воспоминания о детстве.Да это действительно этот фокус восхищает первые десять раз,но когда это единственный трюк в арсенале фокуса шоу под конец сильно надоедает,хочется все же немного более разнообразной программы и видимо все был прав наш горячо (не)любимый Быколев назвавший сашусоколова пустословом. Пускай Левабык сначала попробует написать хоть что- похожее,вот тогда и поговорим. Ну хорошо, а как насчет главного лейтмотива книги об условности восприятия времени человеком .В том то и дело мой дорогой друг что это не лейтмотив а настоящий слововорот попадая в который ты не получишь никакого нового опыта и в итоге останешься там же где ты и был в начале.Даже сейчас по прошествии пары дней я уже с трудом вспоминаю что там происходило, так абстрактные фрагменты. Так в том то и задумка что бы построить целый абстрактный мир безвременья где совершено не важен возраст, жив ты или мертв, ты можешь вообще не существовать .Мне кажется что все это ты просто сам уже додумал. А какая в принципе разница? Ладно ну а новаторство текста ты уж никак не сможешь оспорить.Все же « шдд» это один из китов на котором стоит весь российский постмортем и если бы не сашасоколов то не было бы не каких Сорокиных-Шишкиных. Сначала и я так думал, но взгляни насколько серьезен автор,да и сам сашасоколов совсем не скрывал что в своем творчестве вдохновлялся подслеповатым ирландцем а уж о том что: Жизнь — это рассказ,Рассказанный кретином, полный шума и ярости,Но ничего не значащий.нам рассказал на целых 55 лет раньше самый классический маринист,нет вся эта школа чистый мортем,только адаптированный и локализованный,прямо как русский рок бессмысленный и беспощадный.Чепуха.Возможно.Давай все же попробуем совместно вынести окончательный вердикт. Итак Школа для дураков это да крайности противоречивый текст что как раз и является лучшей характеристикой настоящего произведения культуры. Школа для дураков словно первая любовь сначала восхитительная наполненная до максимума эйфорией затем когда эйфория проходит наивная и обыденная,но разве это повод перестать влюбляться?Еще Школа для дураков похожа на бабочку с янтарными крыльями полетом которой просто нужно наслаждаться, любые слова только вредят ей стирая с крыльев драгоценную пыльцу, так что не слова больше просто читайте и чувствуйте а мы пошли дальше,вот только как бы нам не стать обычными прохожими?