Цитаты из книги Парадокс Тесея

Иные воспоминания тоже бывают получше оригиналов.

..над засаленной плитой Лобановых кто-то из соседей прилепил свежую записку. «в вашем углу дежурным вчера обнаружен огромный рыжий таракан. срочно примите меры!» почерк решительный, в слове «вашем» шариковая ручка прогрызла верхнюю дужку у первой буквы. ниже, почерком полегче, с долей фатализма продолжено: «нам отныне с ними жить, но как?»

Исторический образец из парадной рядом с чистенькими и пригожими, в буквальном смысле свежеиспечен-ными, плитками заметно поблек - ни дать ни взять подурневшая с годами жена художника на фоне портретов, написанных в юности.

– Парадокс Тесея, – пробормотал он. – Если все составные части исходного объекта были заменены, остается ли объект тем же объектом?

«Под балконами щурились угрюмые кариатиды, потемневшие за зиму на пару тонов. Они нехотя стряхивали с себя морок и косились на повреждения фасадов: увечные колонны, перебинтованные строительной сеткой, саднящие обвалы штукатурки, лепные младенческие личики, выбеленные лучами, все в оспинах».

Больница, возведенная для бедных в ту пору, когда Литейный считался городской окраиной, была, как и все в Петербурге, желтой, грязной и величественной.

И почему, спрашивается, она полагала, что искусство способно кого-либо чему-либо научить? Вот заставить человека проявить свою природу – запросто.

В мире, где все можно запечатлеть, сохранить и растиражировать в цифре, истинной ценностью обладает уникальный, неповторимый опыт, который доступен лишь здесь и сейчас.

Никто не мешает процитировать и переосмыслить, сделать оммаж. Это вам не вторичность, а постмодерн.

Представлялось, что автор бизнес-бестселлера написал на бумажках десяток глаголов, засунул их в шапку, а потом принялся произвольным образом доставать. Под глубокомысленные увещевания ("знать и не сделать - все равно что не знать", "уметь и не делать - все равно что не уметь") машина съехала с ровного асфальта.

Такое ощущение, что еще на вокзале время прищемило дверью «Сапсана», и теперь оно, растягиваясь, продлевало ожидание на светофорах, эскалаторах, платформах метро – да и вообще любое ожидание, которое в этом городе становилось самодостаточным занятием, словно петербуржцы не живут, а коротают жизнь, вместе с тем нисколько не пытаясь ускорить приход неизвестно чего.

Питер - эдакий подлатанный живой мертвец. Может, его надо, как Ленина, перестать терзать и пассивно созерцать естественную гибель?

И Глеб понял раз и навсегда: он в порядке. И мироустройство - тоже в порядке, на каком-то невыразимом космическом уровне. И какао, оказывается, можно пить перед сном, и трепать по холке блохастых дворняг, и бояться, и плакать иногда от злости, что не можешь в одиночку ничего изменить, хоть ты тресни, и покупать в магазине оторванный от грозди, сиротливый банан, печально лежащий на дне лотка. И справедливость возможна.

Можно сотню дней себя принимать, но на сто первый сломаться. Затем перезагрузиться и принимать снова - столько, сколько сумеешь. Раз на раз не приходится.

Матери - ключ к тому, чтобы тысячи девочек перестали сомневаться в себе и чувствовать себя гадкими утятами.