Разгильдяйство мое продолжалось месяца три, даже больше, и за это время я раз навсегда всем своим сердцем почувствовал, какая смертельная скука с утра до ночи искать развлечений; я увидел, что быть шалопаем — это мучительный труд, что безделье не только позор, но и боль.

По молодости лет, по наивности я, как и всякий юноша, приучил себя думать, что у красивых девушек и мысли и чувства красивые, и мне было больно расстаться с этой благодатной иллюзией. Сколько впоследствии знал я красавиц с ничтожными
мозгами и мелкими чувствами!

Даже ту краткую повесть, которую вы сейчас прочитали, мне было так приятно писать. Ведь стоило мне сесть за письменный стол, взять перо и придвинуть к себе чистую бумагу, и мое далекое детство сразу вернулось ко мне, из старика я превратился в мальчишку

Лучше боль, чем неправда. Лучше даже смерть, чем неправда.

Всегда как-то веришь самоуверенным людям.

Стоит мне завидеть ее издалека, и сердце мое холодеет, как мятная лепешка во рту. Мне становится так трудно идти, словно я иду по канату, протянутому высоко над домами.

Но беда была в том, что на первых порах он не мог догадаться, какие слова скверные, какие хорошие. Нисколько не стесняясь,
произносил он такие слова, от которых дерево и то покраснело бы. А случись ему сказать, например, "штаны", или "наплевать", или "шиш", и он, спохватившись, ужасно конфузился: - Уй, виноват, извиняюсь!

Я ведь знаю его наизусть, знаю даже, что нынче с утра по случаю субботнего дня, еще до начала уроков, он, вместо того чтобы повторить "Географию" Янчина, бегал по церквам и часовням и усердно молился о том, чтобы все учителя, за исключением двух-трех, заболели холерой и умерли.

Самой нежной и радостной была моя встреча с "Английским самоучителем" профессора Мейендорфа. Я готов был расцеловать эту книгу и почувствовал себя безмерно счастливым, когда вновь на ее страницах предо мной замелькали немые певцы да одноглазые тетки, покупающие в пекарнях канареек и буйволов. Я по сей день благодарен этому чудаку Мейендорфу: если бы не его сумасбродный учебник, я никогда не мог бы читать в подлинниках ни Шекспира, ни Вильяма Блэйка, ни Кольриджа, ни Шелли

Всякое латинское слово кажется мне драгоценностью: оно такое красивое, простое, благородное, гордое, звучное, что я рад повторять его множество раз, как повторяют любимую песню.

Если вы не знаете урока, он подзовет вас к себе, словно хочет приласкать и обрадовать:
– Ближе... Еще... еще...
Вы подходите вплотную к самой кафедре, и он говорит, улыбаясь приветливо:
– Возьмите, пожалуйста, перышко. Макните в чернила и поставьте себе в эту клеточку... нет, не сюда, а сюда... единицу.
Поставить себе единицу — все равно что ударять себя по щеке.

"Не дико ли, - думаю я, - что этот взяточник, у которого во всем его доме нет ни одного куска сахару, ни одной крошки хлеба, заработанных честным трудом, с такой искренней ненавистью кричит о "ворюге", "польстившемся на чужое добро".

Раздобыв на толкучке кое-какие учебники и программу шестого класса, я стал по вечерам заниматься алгеброй, латынью, историей, и, странное дело, оказалось, что гимназический курс удивительно легкий, когда изучаешь его без учителей и наставников, не в стенах гимназии, а в "Вигваме".

Специально для этого я купил за четвертак на толкучке "Самоучитель английского языка", составленный профессором Мейендорфом, - пухлую растрепанную книгу, из которой (как потом оказалось) было вырвано около десятка страниц.
Этот Мейендорф был, очевидно, большим чудаком. Потому что он то и дело обращался к читателям с такими несуразными вопросами: "Любит ли двухлетний сын садовника внучку своей маленькой дочери?" "Есть ли у вас одноглазая тетка, которая покупает у пекаря канареек и буйволов?"

С каким презрением говорила она про мадам Шершеневич: "Серьги золотые, а шея немытая!"

Сегодня же, как нарочно, пятница, а Мелетий тысячу раз говорил нам, чтобы по средам и пятницам, особенно великим постом, мы, православные, и думать не смели о мясе, ибо господь бог будто бы обижается, если мы съедим в эти дни кусочек ветчины
или, скажем, говядины. Я этому не слишком-то верил: неужели господу богу не скучно заглядывать каждому школьнику в рот!