Ленин

Истина конкретна – и существует в контексте конкретной исторической ситуации.

«Если бы я слушал потребителей, – сказал однажды Генри Форд, – я отправился бы на поиски более быстрых лошадей».

Сетчатка глаз жителя бывшего СССР устроена таким образом, что когда на нее проецируются монументальные образы, связанные с Лениным, фоторецепторы автоматически отключаются.

Вы сложили свои полномочия, и нет такой силы, которая бы восстановила вашу делегатскую невинность...

Я думаю, что многие странности его поступков объясняются просто-напросто тем, что он совершенно лишен чувства смешного.

Революция держала Ленина в тонусе — и он чувствовал себя как Дарвин на Галапагосах: идеальная наблюдательная площадка для ученого-первооткрывателя.

«Троцкий, — замечает Суханов, — был ему подобным монументальным партнером в монументальной игре». И партнером, игравшим корректнее Ленина, вызывавшим бóльшие симпатии, пошедшим в июле за Ленина в тюрьму, отсидевшим сколько следует и, косвенным образом, «отстиравшим» репутацию Ленина, поручившимся за него — в прямом и переносном смысле.

Мир состоит из противоречий — которые приводят к изменению. Поэтому любого рода «красивое самоубийство» — умрем, но позорного мира с немцами не подпишем; спалим Россию, но зажжем Европу — воспринималось Лениным как род «революционной фразы»: неконструктивно и неэффективно.

«Революция, — цитирует Ленин Энгельса, — есть, несомненно, самая авторитарная вещь, какая только возможна. Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков, пушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных».

В революционности Ленина ощущается моральная подоплека: органическое неприятие несправедливости. Проблема в том, что, согласно Бердяеву, впустив в себя эту идею, Ленин стал отличать добро от зла исключительно в связи с тем, насколько полезным тот или иной феномен оказывается для революции; поощрять истребление инакомыслящих, контрреволюционеров — индивидуально и в массовом порядке — при таком подходе естественно.