Pani Bovary

Я признаю религию, у меня своя религия. Я даже религиознее их всех, со всеми их штуками и фокусами. Да, я поклоняюсь богу! Я верю во всевышнего, в творца; мне все равно, каков он, но это он послал нас сюда, чтобы каждый исполнял свой долг гражданина и главы семейства! Но мне не к чему ходить в церковь, целовать серебряные блюда и кормить из своего кармана ораву обманщиков, которые и без того едят лучше нас с вами. Бога можно с таким же успехом почитать и в лесу, и в поле, и даже просто созерцая небесный свод, подобно древним. Мой бог — это бог Сократа, Франклина, Вольтера и Беранже! Я — за «Исповедание савойского викария» и за бессмертные принципы восемьдесят девятого года! И поэтому я не допускаю существования старичка-боженьки, который прогуливается у себя в цветнике с тросточкой в руках, помещает своих друзей во чреве китовом, умирает с жалобным криком и воскресает на третий день. Все эти глупости абсурдны сами по себе и, сверх того, никоим образом несовместимы с законами природы; последние, кстати сказать, доказывают, что попы, сами погрязая в позорном невежестве, всегда пытались утопить в нем вместе с собой и весь народ!..

Ему хотелось почитать длинные ее письма - более ранней
поры. Они хранились на самом дне коробки, и, чтобы извлечь их, он вывалил
все остальные и машинально начал рыться в груде бумаг и вещиц, обнаруживая
то букетик, то подвязку, то черную маску, то булавку, то волосы - темные,
светлые... Иные волоски цеплялись за металлическую отделку коробки и
рвались, когда она открывалась.
Скитаясь в воспоминаниях, он изучал почерк и слог писем, разнообразных,
как их орфография. Были среди них нежные и веселые, шутливые и грустные: в
одних просили любви, в других просили денег. Какое-нибудь одно слово
воскрешало в его памяти лицо, движения, звук голоса; в иных случаях,
однако, он ничего не в силах был припомнить.
Заполонив его мысль, женщины мешали друг другу, мельчали, общий уровень
любви обезличивал их. Захватив в горсть перепутанные письма, Родольф
некоторое время с увлечением пересыпал их из руки в руку. Потом это ему
надоело, навело на него дремоту, он убрал коробку в шкаф и сказал себе:

• Все это ерунда!..