Луна светила ярко, заливая Либкухенвальд мертвенным светом, и, выйдя на поляну, Гретель во всех подробностях разглядела избушку под двускатной крышей, крытой плитками темного и молочного шоколада. Сложенная из нуги печная труба белела так, словно кто-то, наделенный дурным чувством юмора, вместо свечки воткнул в торт берцовую кость. Поглядев на ставни из ирисок и мармелада, девочка убедилась, что они целые. Кусок, что в прошлый раз отломил Гензель, то ли волшебным образом отрос, то ли был прилеплен ведьмой Пряничного домика. «Скорее первое», – подумала Гретель. Все-таки домик волшебный, а поблизости не имелось кондитерской лавки, чтобы покупать стройматериалы…

— Я пойду к ведьме одна, – произнесла Гретель. – Если что-то пойдет не так – убегай!
— Ой, да разве что-то может пойти не так?! – фыркнул Гензель. – Мы всего лишь идем в гости к ведьме Пряничного домика! А если серьезно…
— Ты можешь быть серьезным? Вот бы не подумала!
— Могу. Если серьезно, одну я тебя не отпущу. Если сгорим в печи, то вместе. Если уйдем от ведьмы целыми и невредимыми – тоже вместе.
После небольшой паузы Гретель произнесла:
— Спасибо.
Гензель ничего не ответил, лишь пожал плечами.

— У нас получилось? – спросила Гретель, выпрямляясь.
— Как сказать… – протянул Фонберг. – Вы меня удивили.
— Чем же, интересно?
— Даже под гипнозом вы продолжаете упорно держаться своей истории. Не будь это столь… фантастично, я бы сказал, что вы действительно побывали в преисподней.
Гретель лишь развела руками, как бы говоря: «Так и есть».
— Ничего, я уверен, что глубокий гипноз поможет пробиться сквозь вашу защиту, – сказал Фонберг, поднимаясь и убирая метроном в шкаф. – Попробуем в следующий раз. А пока что наш сеанс закончен, до встречи послезавтра.

— Надо же… – удивилась Гретель. – Не могла подумать, что у вас были такие же проблемы, как и у меня…
— Это не стоит считать проблемой, скорее опытом. Как вы считаете, эта работа в «Грешниках и мучениках» вас чему-то научила? – Доктор подался вперед.
Хотелось сказать, что она научила ее обходить стариков десятой дорогой, но психолог, очевидно, ждал другого ответа. Гретель задумалась и подобрала наконец нужные слова:
— Думаю, терпению. Когда меня кто-то жутко раздражал, я понимала, что все равно надо вести себя сдержанно. И старалась не показывать своих эмоций, делать то, что положено.

— Мне четырнадцать.
— Замечательно. Скажите, Гретель, где вы сейчас находитесь?
— В аду, – без запинки ответила девушка.
— Что? Но… вы уверены?
— Я нахожусь в преисподней. Мы с Гензелем живем в приемной семье, где нас воспитывают бесы.
Повисла недолгая пауза, после чего Гретель снова услышала голос Фонберга:
— Хорошо, пусть так. И как же вы с Гензелем проводите время? Я слышал, что вы поете в хоре, ходите в школу и в Церковь Сатаны… А чем еще вы занимаетесь?
— Ну, разными вещами…
— Например?
— Например, благотворительностью.
— Благотворительность в аду? – В голосе Артура Фонберга прозвучало искреннее удивление. – Такое там тоже есть?..
— Ну конечно, – подтвердила Гретель. – Я, например, работала в доме для престарелых бесов…

— Значит, вы скоро возвращаетесь домой?.. – уточнила Элоиза. – Как жаль… Надеюсь, это не потому, что Конрад – несносный эгоист?..
— Ну что вы, – заверила Элоизу Гретель. – Конрад невероятно обходителен!
— Да-да, я уже поняла, что вы здесь всего-то пару недель, – махнула рукой Элоиза.
— Спасибо, мама, – встрял в разговор Конрад. – Надеюсь, теперь-то ты понимаешь, почему я не тороплюсь знакомить тебя со своими подругами.
— Тебе вечно мать не такая! – с укором произнесла Элоиза. – Впрочем, нам с отцом пора идти. И постарайся не спугнуть эту девушку. Кажется, впервые на моей памяти ты выбрал нормальную!

— Невероятно, Карл! – Мать не обратила никакого внимания на слова Конрада и впилась взглядом в Гретель, как антиквар в случайно угодившую ему в руки ценность. – Представь себе, наш сын привел в дом девушку!
Раньше Гретель не представляла, какие обстоятельства могут смутить такого опытного журналиста, как Конрад. Сейчас он больше походил на провинившегося школьника, чем на бойкого на язык писателя. Впрочем, многие родители обладали удивительной способностью смутить самого уверенного ребенка, какого бы возраста ни было дитя.

— Такой страшный демон – и вдруг испугался закаканных птицами зеркал? – произнесла Гретель. – Странно!
— И ничего не странно, – отозвался Гензель. – Ты смеялась над моими страшилками, а смотри, как они пригодились!
— И что там говорится, в твоей страшилке?
— По легенде, репоголовый Джек не может смотреть на себя в зеркало. Угольки, которые у него вместо глаз, дал ему сам дьявол. Если Джек увидит их отражение, то сразу сгорит. Ну или, по другой версии, хозяин преисподней в тот же миг явится за Джеком и утащит его в ад…

Пытаясь разглядеть, что творится за окном, Гретель прижалась носом к холодному стеклу. Мимо проплывали то бесконечные унылые поля, то небольшие пожелтевшие рощи. Из-за Филиппа, который молча крутил рулевое колесо, приходилось держать язык за зубами, но, по правде говоря, меньше всего Гретель сейчас хотелось говорить. Минувшая неделя оказалась щедра на страшные и необъяснимые события, а встреча с матерью ничего не прояснила, лишь породила новые вопросы. Теперь Гретель не могла однозначно утверждать, кто здесь на самом деле сумасшедший – ее мать, принудительно запертая в психбольнице, или она сама.