Experimental Film

Железные коробки поржавели насквозь и не открывались, и они колотили их металлическими прутьями, а когда коробки наконец открылись, выяснилось, что часть пленки превратилась в слизь… Господи, как ужасно все это воняло! Словно маринованные трупы. Но были и такие коробки, где пленка сохранилась прекрасно. Как видно, там были соблюдены все параметры безопасности. Какой-то парень схватил катушку и принялся рассматривать пленку на солнце. Прищурившись, можно было увидеть крошечную серебристую картинку в каждом квадратике. Мне даже казалось, что картинка вибрирует и слегка движется. И я никак не мог понять, зачем уничтожать такое… такое старинное, прекрасное, важное. Зачем они свалили пленку в кучу, точно мусор, и подожгли, словно осиное гнездо.

Не сомневаюсь, мама и папа ожидали вовсе не такую дочку, как я. Кто будет мечтать о девочке, которая постоянно пребывает в меланхолии, девочке, чей разум блуждает неведомо где, девочке, которой реальная жизнь представляется скопищем кошмаров. Девочке, которая хотела на все наложить фильтр вымысла и притвориться, что реальность выглядит по-другому, чтобы сделать выносимым это разочарование: наш ограниченный, выборочный опыт, ловушка разрушающейся оболочки, способность в основном воспринять только конечность всего – даже в моменты наслаждения.

В тот вечер Кларк пел без умолку, вертя перед глазами прищепкой для белья, кружился на месте и закидывал голову, пытаясь ускорить мир. Он щелкал, ухал, хохотал и издавал звуки, подобные тем, что издает перезагружающийся компьютер. Он исполнил песенку из «Томаса-паровозика» и песенку из «Беги, Диего, беги!». Когда дело дошло до «Играй со мной, Сезам!», мне отчаянно захотелось выкопать труп Джима Хенсона и плюнуть ему в лицо. Ситуацию отягощало то, что с моим желудком и кишечником творилось нечто ужасное. Внутренности мои судорожно сжимались, словно пытались разорвать свою оболочку. Просидев полчаса на унитазе, я ретировалась в спальню, проглотила пригоршню таблеток Робакасет, надеясь заглушить боль¸ надела наушники и включила звук на полную мощность, взрывая собственный мозг музыкой Жослин Пук. Почти весь вечер я провела, разбирая и систематизируя свои заметки. Все это время Кларк прыгал и извивался в поле моего зрения, отчаянно пытаясь обратить на себя внимание. Мой сын в чем-то похож на кошку – если хочешь, чтобы он был рядом, он вырывается и убегает, но, как только ты перестаешь его замечать, он завывает: «Вернись к мамочке! Маааама! Мама, ты будешь танцевать? Мама, ты должна его поцеловать!»Как и всегда, когда Кларк стал окончательно невыносим, за него взялся Саймон. Он раздел его, искупал в ванне, накормил ореховыми чипсами и беконом. После этого уселся на унитаз и принялся без конца перематывать одну и ту же сцену из диснеевской «Принцессы и лягушки»: падение доктора Фасилье, его злополучные друзья с того света, пришедшие получить компенсацию за драгоценный кровавый талисман, разбитый Тианой, и с торжеством указывающие, что на ней не слизь, а сопли. Кларк хохотал, как сумасшедший, десятый раз пересматривая все это. Я тем временем пялилась на экран, обновляя свой Тамблер  снова и снова; в глазах у меня начало двоиться, больное плечо гудело – я повредила его еще в начальной школе, и в результате в одном из моих шейных дисков развилось дегенеративное заболевание. Теперь я вынуждена постоянно принимать противовоспалительные средства, ухудшающие состояние моего желудка. Мысль о том, что я совершенно не подхожу для роли матери, тем более – матери этого мальчика, непрестанно вертелась у меня в голове. За ней следовала еще более печальная мысль о том, что никому на этом свете, включая себя, я не могу предложить ни помощи, ни поддержки.

Кларк всегда делает только то, что ему нравится. У него есть свой способ расслабиться после школы – подняться наверх, раздеться то трусов, шлепнуться в кресло перед папиным компьютером, надеть наушники с лягушачьими мордочками и смотреть ролики по Интернету. Правда, вскоре он начинает громко петь и хохотать, так что наушники теряют всякий смысл. В этом момент я обычно говорю:– Милый, настало время выключить компьютер и заняться чем-то другим.Обычно он повинуется, хотя и не безропотно.– Не надо выключать компьютер.– Нет, солнышко, вообще-то надо.– Не надо!– Надо, и прямо сейчас!– А-а-а-а-а! – обычно кричит он в такие моменты и тут же произносит, подражая мне даже тоном:– Не кричи, нет никаких причин кричать.После этого он обычно убегает в ванную или в свою комнату, в любом случае оглушительно хлопнув дверью. В ванной он бесконечно долго писает, в комнате начинает бесконечно долгий танец. И так всякий раз.