Pedro Paramo

Есть селения, от которых веет щемящей тоской. Их узнаешь сразу, стоит только вдохнуть этот затхлый кисловатый воздух, этот запах старости, немощи и нищеты.

Ты ведь знаешь, женская наша память… С женщины сразу требовать надо, на месте, после и не добьешься.

Выглянул месяц, поднялся чуток и закатился: грустно стало, что никто на него не любуется. Часок только и постоял на небе, унылый, сам на себя не похожий — ни свету от него, ни радости; постоял и спрятался за горы.

Они там, знаешь, на небесах чудно разговаривают; но ничего, понять можно.

— А ты веришь в ад, Хустина?

— Да, Сусана, и в рай тоже.

— Я верю только в ад, — проговорила Сусана и закрыла глаза.

Потревоженный рассветом день просыпается, лениво потягивается, с трудом разлепляя глаза. Старуха земля сонно зевает, выдыхая клубы тумана, вздрагивает от предутреннего холода и, наконец, стряхивает с себя темноту ночи.

Дождевые капли собирались на стеклах и, как слезы по щекам, скатывались вниз.

Видно, уж от Бога оно положено: не так живи, как хочется.

Голуби проносились высоко над моей головой, быстро взмахивая крыльями, словно стряхивали с себя уходящий день.

Долина лежала внизу, подвернутая солнечным маревом, как прозрачное озеро - пеленой жемчужного пара.