Два гусара

В нашем новом проекте вы найдете как книги из золотого фонда классической русской литературы, так и редкие, почти забытые, произведения авторов, оставшихся в тени своих великих современников. Эти книги не утратили самобытной актуальности, сегодня, как и сто лет назад, они определяют пути русской культуры, ищут ответы на проклятые вопросы. Без этих книг невозможно понять кто мы, кем мы были, куда движемся. Мы отобрали для вас самые важные тексты русских классиков, представили их в наиболее полных...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,2

20 оценок

5
30%
4
65%
3
5%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 21Хотят прочитать 16

Рецензии

laonov
21 марта 2026
Лунная соната (рецензия vivace)
Обычный русский вечер. На тёмное окно, тихо накрапывают весенние звёзды.
За столиком, на кухне, я выпиваю с моим котом Барсиком и… с Толстым. Со смущённым томиком Толстого. Но в голове белочкой вертится мысль: а если уж очень одиноко, можно ли вызвать на спиритическом сеансе, дух Толстого, и выпить с ним?
Неужели милый Толстой, став душой и светом, не поймёт трагедии и одиночества моего и не согласится выпить? Если бы я был ангелом, я бы выпил с каким-нибудь одиноким мужчиной в парке. Лучше, конечно, с женщиной. Ещё лучше, с моим смуглым ангелом, с которым я уже не вместе.
Но тогда в раю будет скандал.
Апостол Пётр скажет богу: кто!! кто впустил Сашу в рай! Кто его сделал ангелом!? Посмотрите, что теперь делается! Куда рай катится? Ангелы пьют в московском парке с девушками и.. целуют их смуглые ножки!
О мой смуглый ангел… твой любимый человек не будет же ревновать тебя.. к ангелу? К тому же, пьяному, падшему, с заплетающимися крыльями..
Если я стану ангелом.. мы сможем быть вместе? У тебя будет идеальное алиби: я — твой ангел хранитель. А значит имею полное право спать в твоей постели. Втроём будем спать, и твой любимый меня даже не увидит! Я даже буду иногда целовать его в плечо.. хочешь? А тебя буду целовать в..
Ах, я уже сейчас, всего после пяти рюмочек текилы, слышу, какой шум поднимет апостол Пётр: о небо! Где это видано, чтобы ангелы целовали женщин в…
Тут в раю даже слова такого нет! Саша целует у женщин то, чего нет! Какой срам… Мистика.
На бежевом томике Толстого — фотография смуглого ангела, на пляже, в чудесном чеширском чёрном купальничке.
Я высыпаю на животик смуглого ангела — соль, и ласково слизываю её, после глотка текилы.
Перед этим, я чокнулся с томиком Толстого и с удивлённым носиком Барсика.
Насыпал дорожку валерьянки, на животик смуглого ангела, и Барсик нежно слизал её, с грацией заправского колумбийца.
Хорошо сидим — прошептал кто-то из нас: Я? Толстой? Барсик?
Рассказ Толстого меня очаровал. С такими рассказами хорошо пить и тосковать о любимой, если не с кем выпить. Прости, Лев Николаевич, но что есть, то есть.
Я просто обожаю такие рассказы. Это рассказы-лунатики, они очень редкие в искусстве.
Почему? Потому что в них, автор, на миг как бы преодолевает свою судьбу и парит над ней, как герои Шагала, пролетающие над Москвой (трезвыми!).
В этом рассказе, Толстой, чуточку умирает, как Толстой. Он — больше Лермонтов и Достоевский тут.
Замечали, в иные моменты судьбы, мы — не мы, словно бы мы вдруг оказались на другой планете, где вес нашей судьбы — иной, более лёгкий и элегантный?
И мы счастливы, как не в себя. Мы даже думаем в такие моменты: я — Пушкин! Я — ласточка! Я — счастливая мадагаскарская травка!
Саша.. вот тебя торкнуло после первого нашего поцелуя. А кем ты будешь.. если я позволю чуточку больше? (ласково вспоминает наш первый поцелуй, белочка у меня в голове, ласкаясь к щеке своей карей, пушистой тёплой мордочкой: ты ведь белочка? Ты точно, белочка?)
Это было тяжёлое время. Шёл 1857 г. Толстой переживал очередной экзистенциальный кризис, но ясной поляны ещё не было и уходить было некуда, и не от кого, и потому Толстой стал уходить в искусство — как в запой, как.. в Нарнию.

Не мораль, не бог, сияли для души Толстого и манили в небеса, но — красота искусства, которая сама по себе, есть — бог, красота, которая должна спасти мир.
В это время, Толстой был словно с бескожей душой: он мог рыдать, над стихом Пушкина, или над красотой лунной сонаты Бетховена.
Именно в это время, Толстой встретил… ангела. Вы подумали о прекрасной смуглой женщине, с чудесными каштановыми волосами и удивительными глазами, чуточку разного цвета? К сожалению, нет.
Толстой встретил странного и необычного человека: скрипача и.. пьяницу. Это был один человек, а не два.
Звали его — Георг Кизеветтер.
В моём томике, в комментариях, дана маленькая выдержка из дневника Толстого этой поры: встретил удивительного человека, Гениальный юродивый.. музыкант.
И ещё пару выдержек из дневника.
Ну, думаю я, это советские комментарии. У Толстого в дневнике, должно быть что-то более интересное.
Полез в дневник Толстого. Пошёл, точнее. Ибо к этому времени я был ещё восхитительно трезв, и не кувыркался ещё с Барсиком, по полу, тоскуя по смуглому ангелу.
И не прогадал! У Толстого, в рассказе, гг встретил гениального скрипача, на светском рауте у одной очаровательной дамы.
А что же было у Толстого на самом деле? Прелесть!
Толстой пишет: «был у такой-то дамы в гостях. Слушал, как играла на рояле. Скукота и пошлость. Махнул в бордель..»
Вот где, оказывается, можно встретить ангелов!! Правда, в мужском облике и со скрипкой: но разве скрипка, не символ крыла? Одно крыло…
Толстой читал своего Альберта — Некрасову и Тургеневу. Обоим не понравилось. С Некрасовым всё просто: это верный признак (иногда), в чём отличие беллетриста от гения.
Но Тургенев! Как он мог холодно отнестись к этому дивному рассказу Толстого? Очень просто: ревность и.. что-то личное.
Дело в том, что рассказ Толстого, во многом похож на гениальный рассказ Тургенева из Записок охотника — Певцы, которым восхищался Джойс. да-да, тот самый король модернизма.
Хотя, тут как у Набокова: он тоже «бунтовал», когда заходили на его территорию, и потому уничтожал таких гениев, как Достоевский и Бальзак, которые по сути — плоть от плоти его.
Самого Толстого, шатало, как пьяного морячка в девятибальный шторм.. на берегу: земля ходила ходуном: то ему нравился рассказ, то нет.
Тогда же, он совершил свою первую поездку в Европу, и там дописывал рассказ. Там он впервые увидел казнь человека.
И.. надо же, после этого он перечитал свой рассказ и записал в дневнике: а всё-таки хорошо!
Вернулся в Россию. Снова плохо. Прям целые любовные качели с рассказом. То люблю, то не люблю.
Смуглый ангел.. может ты в прошлой жизни был Толстым? А я.. твоим Альбертом. Ну ладно, ладно, можем поменяться, если не хочешь быть Толстым. Хочешь быть.. скрипкой?
Это такие эротические утончённые ролевые игры для эстетов: ты Толстой, я… Твоя Ясная поляна, прости господи.
Я — поезд, ты — Толстой. Ладно, ладно, я могу быть Толстым, а ты — поездом. Согласен, звучит не очень заманчиво, для прекрасной девушки особенно. Давай, я буду скрипкой, а ты — Альбертом? Давай.. ты будешь скрипкой, а я — смычком?
Мы будем.. музыкой.
Итак, герой рассказа — Дмитрий, встречает на рауте у знакомой, пропащего человека, который наведался туда и которого впускали туда, как диковинного зверька: он гениально играл на скрипке.
Понравилось описание скрипача, уж слишком часто Толстой упоминает его худобу и неряшливость, почти что «косточки живые». Мне напомнило это описание.. Дон Кихота. А у каждого рыцаря печального образа, есть своя Дульсинея, и свой грозный тёмный рыцарь: не важно, это мир, мораль, толпа или что-то ещё.
Словно в сказке, скрипач заиграл свою музыку и размалёванные лица на рауте, словно бы окунулись на миг — в небо.
Кто-то вспомнил своё детство, кто-то — первую любовь. Кто-то, смуглого ангела. Слёзы выступили на глазах…
Примечательно, что у скрипача — выступил пот, а не слёзы, и жилы вздулись на челе, как.. терновый венец.
Впрочем, это уже моя фантазия.
Толстой очень тонок в деталях. Почти грация мотылька. Мы часто привыкли касаться искусства, грубо, всей ладонью, как неандертальцы, как и Некрасов хотел коснуться.. сжав ручищами, что то политическое, полезное, яркое, эдакое.. и красота — умирает от такого касания. Нет, порой касаться красоты, нужно так, словно в первый раз целуешь смуглого ангела, ну, вообще, девушку: очень нежно, сначала целуя, как бы перстами, её лицо, и дыханием тёплым, целуя.
Вот так и я поцеловался с Толстым, помнишь ли ты это, смуглый ангел? Тьфу ты.. так я поцеловался с тобой, моя московская красавица, помнишь ли тот апрель? Наш апрель..
Пианист, который аккомпанировал скрипачу, один раз сфальшивил, и на лице скрипача отразилась почти физическая боль.
Чудесный момент: жизнь души и красоты, не менее телесна и бытийна. Эту тайну знают влюблённые, когда ложь или неверие в их любовь, чувства — не просто ранят, но могут убить.
Так порой любовники красоты, переживают до боли, когда кто-то фальшивит и словно бы насилует красоту, увеча мелодию произведения, неправильным и эгоистичным пониманием.
Иной раз прочтёшь рецензию какую-нибудь, и хочется застрелиться, ей богу. И даже выпить хочется. С Толстым или Достоевским. Да и с Барсиком, не плохо пьётся.
Толстой изумительно показал этот образ рая Христова, на простом рауте, когда все люди как бы просияли нравственно и готовы были любить друг друга и весь мир.
Нечто подобное произошло на открытии Пушкинского памятника в Москве, где Достоевский читал свою легендарную пушкинскую речь (о всемирной отзывчивости русской души), и в зале сидел Тургенев, враждебно настроенный против него, и другие «противники». Но после музыки правды, все словно были погружены в туман красоты и рая чувств, слёзы выступили на глазах и Тургенев первый бросился обнимать Достоевского, целовать его и.. и…
Когда Тургенев пришёл домой, то стал метать громы и молнии: морок красоты прошёл и ему стало стыдно, как алкоголику, за свою выходку, и вновь в душе проснулась неприязнь к Достоевскому.
Кстати, интересный момент, напомнивший мне эту Пушкинскую речь Достоевского: когда музыкант окончил игру, все.. все люди, очнувшись от неба в себе, — взбунтовались против красоты, не захотев перейти на её сторону, захотев остаться только людьми, не желая чувствовать и жить — дальше «человеческого», словно бы это мгновенное пробуждение от красоты, на миг обнажило их человеческие рыла, и они ужаснулись им и как дети и звери, — обиделись, и тем больше прильнули к «человеческому».
Толстой чудесно пишет, как во время выступления, фигура скрипача словно бы вырастала..
Ах, если бы можно было поставить рассказ в театре, чудесно было бы сделать так, что тень скрипача, вырастала бы в прекрасного ангела, и тень скрипки была бы похожа на крыло..
И ещё один тонкий момент, которые многие могут пропустить. Это как в жизни: положи две яркие вещи рядом, и все увидят их дивное сродство. А положи эти же вещи в разных углах одной комнаты — и их там не заметят 1000 лет.
На расстоянии 3 страничек, сверкнули две дивные и сродные мысли: люди на рауте, слушая музыканта, словно бы пробудились от своего животного сна жизни, к чему-то небесному.
А после раута, уставший и уже «хряпнувший» музыкант, лёжа на диване, напротив, словно бы погружался в дивный сон красоты, и сама музыка для него была таким нежным и небесным сном.
Два сна… но какие разные! Неужели нужно сначала проснуться от лживого сна, чтобы ощутить сладость иного, небесного? И не потому ли мы их так часто путаем?
Разумеется, князь Дмитрий (сам Толстой, по сути), сжалился над несчастным опустившимся музыкантом и захотел ему… причинить — добро.
Взять его к себе. Отмыть, отогреть, наставить на путь истинный.
Вечный мотив, но как разно всегда он сияет! Как первый поцелуй, как первая сирень, как носик смуглого ангела, после сморкания.. Не носик — а сирень. Такой носик хочется целовать снова и снова.
Простите, замечтался.
Толстой словно бы написал экзистенциальный и невыносимо нежный рассказ не столько о творческом человеке, а о любви как таковой. Ибо что есть любовь — как не вечная музыка неба, пробуждающаяся в нашем.. отверженном и падшем сердце?
Но разве можно любовь — посадить в клетку? Перевоспитать.. на человеческий лад?
И ладно бы человека перевоспитать, это вечный бред нашей жизни. Хотя ради любимого человека, мы сами, не ведая того, как и полагается в вечной любви, нежно умираем и.. превращаемся в музыку. Большинство психологов этого не поймут: будь собой! Плюнь на то, чем тебя хотят видеть и сделать! Люби себя!
Нет, господа. В подлинной любви — сердце дышит музыкой неба, и мы, нежно умирая для себя, невзначай, словно в реинкарнации альденте, превращаемся чуточку — в ласточку, в травку, в сирень после дождя и тёплый дождь, лишь бы перестать быть этим неповоротливым и эгоистичным монстром — человеком, который только и может, что любить себя, и жить не дальше обид, сомнений, страхов, эго..
В любви — мы превращаемся в музыку, в которой нет греха, стыда и сомнений.
Грустные моменты в рассказе, когда князь Дмитрий, наслаждаясь своей добродетелью, пытался исправить музыканта, облагородить его. Не давал ему пить, подсовывал ему книжечки умные: Евангелие, каких-то философов, от которых хочется не то спать, не то уйти в запой.
В какой-то миг мне показалось, что образ скрипача — это аленький цветочек, который безбожно сорвали, вырвали его из родной среды, и теперь он благополучно умирает.. в комфорте «человеческого».
Наверно так ангелы смотрят на маразм людей в любви: душа умирает без любимого, истекает кровью.. а ей говорят с умным видом: хочешь, мороженое? На, возьми карандашик цветной! (на языке жизни: люби себя и забудь о былом, всё наладится. Вон, прекрасная девушка, смотри, познакомить с ней? А хочешь, пойдём к психологу?)
М-да.. человек умирает, запястья истекают кровью, как сирень — красотой, как скрипка — мелодией, а человека тащат «в зоопарк».
Иной раз и правда, кажется, что любовь — это эмигрантка в этом мире, она рождена на звёздах, и ей душно среди людей и чудовищ этого мира, которые для Земного — не чудовища: мораль, обиды, сомнения, норма, сытость души.
Всё это, как токсичная атмосфера далёкой планеты — убивает любовь и красоту!
Когда читал рассказ, реально казалось, что князь Дмитрий, взял себе в дом — ангела, и не понял этого. Пичкал его земной пищей, земной отравой — моралью и добротой, и дивился, как искренний идиот: почему же ангел.. умирает?
Честно, не понимаю, почему Тургеневу не понравился рассказ. В нём столько бездн.. чисто тургеневских. Про Лермонтова и не говорю. Если бы Лермонтов прожил больше — он бы написал именно такой рассказ.
Толстой потом отойдёт от этой музыки неба, будет стыдиться её, ибо тут, чисто по лермонтовски, толпе и миру сытому, противопоставляется Личность, уникальная и чуточку демоническая, в хорошем смысле, ибо она не хочет быть — нормальным, человеком. Потому что душе и любви — тесно и гибельно в «человеческом». А Толстой потом будет стыдиться этих своих мыслей.. вполне «толерантно», размазывая уникальность души, до опрощения: будь простым и как все.
Это хорошо, но это лишь одна сторона истины. И ещё вопрос — где бОльшая.
Так можно и правду и красоту распять, как в современном либеральном мире, где опростились до апокалиптичных теней: бог равен человеку, а красота — уродству и пошлости. Нет ни мужского, ни женского.. всё равно и все равны, все — человеки.
Нет-с. Без стержневого света вечной мелодии, основной, в душе и в жизни — вся жизнь и Человечность — уродуются и впадают в сон животный, от которого как раз и пробуждал скрипач.
Потрясающий разговор произошёл дома у князя, с пьяненьким скрипачом, напомнившим мне диалог Ивана Карамазова.. с Алёшей.
Князь — он добрый, милый, но — тупой, как и полагается быть человеку. Мы же не оскорбляем дерево, говоря — оно твёрдое. Так и человек — тупой, по природе. Это его природное качество. Лишь в любви и вдохновении, душа как бы преодолевает «человеческое». Словно ракета — притяжение земного.
Дмитрий говорит скрипачу о современных музыкантах. Они для него — пошляки. Не Моцарты, в общем. (что забавно, ибо Беллини, для нас — классик, а для Толстого и Дмитрия — пошлость. Это ракурс человеческого и морали: ракурс идиотизма и моды, тоталитарного принижения и деления).
Так вот, чудесный эпизод в этом ракурсе.
Пьяненький скрипач, говорит о ком-то: а как зовут вон того, что танцевал и меня ещё задел и я упал?
Он славный..
А князь Дмитрий: кто, славный? Он то? Да пустой малый! Пошляк!
Удивительно. Словно инопланетянин общается с человеком, но инопланетянин видит в 5 измерениях. Он показывает на пыльную травку и говорит, например: красота. Как Музыка Дебюсси.
И человек, хлопая ушами, изумился бы: кто? Травка вон та, пыльная, как музыка Дебюсси? Да вы с какой планеты, товарищ? Вы не алкаш, часом?
Это грустно. Вот проходит толпа в музей, как стадо на водопой, и проходит мимо вон той старушки в парке, которая словно бы сошла с полотен Рембрандта, или мимо озябшей веточки сирени. А поэт или влюблённый подойдёт, поцелует её.. и сирень зацветёт в сердце или в стихе.
Поразительно. То есть, пьяный скрипач, без Евангелия и умных до одури, книг по философии, увидел в «пошлом малом», его небесный лик, а умный и самодовольный князь, со своей земной моралью и добром — увидел в нём.. кого? своё зеркало? Себя? Пошлость…
Словно рай Христов, — вне «морали» и человеческого. — В любви и в музыке, как высшем состоянии любви: в начале было Слово? А может.. музыка?
Да не в пьянстве дело. Это символ, что скрипач умирал без выпивки, как аленький цветочек, без Настеньки, или я — без носика смуглого, московского ангела.
Это лишь символ — русское дуенде, вихревой танец огня и тьмы в нас: преодоление «земного и человеческого».
Можно вспомнить много гениев, которые пили: По, Хемингуэй, Платонов, Блок, Ремарк, Есенин, Ольга Берггольц.
Забавный случай был со Стейнбеком, когда он после войны приехал в Россию. Прошёл пройтись по Москве. Один. Наклюкался с русскими алкашами. Уснул на лавочке, накрывшись газеткой, как крылом.
Разбудил — полицейский. А тот — ни на русском, ни на английском, лыка не вяжет. Ангел, в общем.
На сложном наречии марсианско-русско-английского, Стейнбек объяснил, что он — американский писатель. Друг России.
И что вы думаете? Полицейский принял его.. за Хемингуэя! И даже выпил с Хемингуэем. Стейнбек обиделся.
Только в России можно, «нажраться», уснуть на лавочке — Стейнбеком, а проснуться — Хемингуэем.
Это ведь тоже, символ. По разному люди пьют, и любят. То, как пьёт условный Вася из соседнего подъезда, и Платонов или Блок — это бесконечно разные вещи. Такие же разные, как слово — Люблю, срывающееся с уст Петрарки, или пошляка, который хочет затащить девушку в постель.
Буковски хорошо сказал: алкоголь, это как самоубийство. Можно умереть несколько раз в день, и воскреснуть. Я за свою жизнь — продолжает мысль Буковски — умирал и воскресал — 10 000 раз!
Это как прожить несколько жизней. Это как.. внутреннее кровотечение реинкарнации — продолжаю уже я, робко чокаясь рюмкой с носиком Барсика.
Кого хотел вылечить князь? Ангела? От крыльев? Не в алкоголе ведь дело!
Алкоголь, это такой же излом крыла, как эпилепсия Достоевского, или астигматизм у Эль Греко, или панический страх у Кафки: вылечи их от этого, и они — перестанут творить гениальное. Станут — нормальными. Человеками.
Вы знали, что Толстой — великий романтик? Я не удивлюсь, что в этом рассказе, он нечаянно вызвал дух Лермонтова.
К этому рассказу, можно приходить как на могилку, где захоронен дивный Ангел: Толстой, которого мы потеряли, который стал другим Толстым, дивным, суровым.. но другим.
Знаете причину того, почему музыкант так.. пал, как ангел?
Разумеется, причина — в женщине.
Музыкант любил одну смуглую женщину, с изумительными глазами, чуточку разного цвета.
Когда он ещё был «человеком» и был в кругу людей, он играл со сцены для неё.. для неё одной, а она смотрела на него и изредка улыбалась ему. Он не смел к ней подойти. Она переговаривалась.. как Татьяна Ларина — с генералом, который сидел с ней рядом.
И вот однажды.. музыкант, со сцены, сошёл с зал. Как лунатик. Словно сама красота женщины, смуглого ангела — была музыкой.
Да, он подошёл к ней и поцеловал её руку..
А в то время, это было так же развратно, как поцеловать у женщины — колени, на людях. Или самое эрогенное место у женщин — носик (я так думал в детстве).
Это был конец для музыканта. Но.. начало для ангела.
И вот тут проявился лермонтовский романтизм Толстого.
Музыканту не было где жить, и он по ночам приходил в консерваторию и.. спал, сворачивался клубочком, знаете где? Ах.. у того милого кресла, где сидел московский смуглый ангел!
Разве это не романтично?
Я не романтик… но и мне есть, что вспомнить.
О мой смуглый ангел.. ты ведь не знаешь об этом, о моём странном лунатизме.
Это ведь не романтично, купить билет на самолёт до Москвы, лишь для того, чтобы ночью, подняться к тебе на 23 этаж, с цветком розы, нежно провести розой по двери, и поцеловать твою милую дверь?
Разумеется, я не оставлял розу под дверью, чтобы не смущать того, кого ты любишь, и кто утром открыл бы дверь.
Пролететь почти 1000 км, чтобы просто поцеловать дверь любимой женщины.. разве это не музыка любви?
Присмотрись, по центру, на уровне твоих милых бёдер... и ты увидишь, призрак бабочки на двери — след моего поцелуя: да, я встал на колени перед твоей милой дверью и поцеловал её..
Я не романтик, я просто люблю тебя, неземную, так.. как мужчины боятся любить, в этом глупом мире.
Концовка рассказа, у многих читателей вызовет дрожь в сердце. Тут уже чистый Достоевский. Словно бы произошла, наконец-таки, встреча Толстого и Достоевского.
Интересно, знал ли Толстой биографию китайского поэта Ли Бо? Как он влюбился в луну, в её отражение в реке и прыгнул в воду, желая её обнять и утонул?
В парадигме рассказа, Толстой словно бы попытался слить, платоновскую идею красоты, с телесной красотой. Дульсинею Дон Кихота, и — Альдонсу (только тсс! для гурманов прекрасного: имя героя — Альберт, это некое эхо образа Альдонсы, грубой крестьянки из Дон Кихота).
Во всяком случае, это вечный путь влюблённых и поэтов: красоту и любимого человека, с которыми ты в разлуке, можно обнять не в этом мире: в мире искусства или.. в смерти.
И в этом смысле, это самый экзистенциальный рассказ Толстого: в нём нет привычного хеппиэнда, христианской награды за мученичество и приверженность высшей правды: ты — изгой и в этом мире и — в Том.
Это же чистое рыцарство, как у Пушкина, в его стихе «Жил на свете рыцарь бедный», который так любил князь Мышкин: это почти юродивый рыцарь, который опьянён.. не важно, красотой, водкой, любовью: главное, что он до конца верен своей возлюбленной — Красоте, а не этому безумному и глупому миру, с его идеалами сытой морали и «нормы».
Я бы даже сказал, что рассказ Толстого — это метафизический выход из лживого лабиринта пушкинской парадигмы: «Но я другому отдана, и буду век ему верна».
Толстой как бы говорит: ты жена другому в Этой жизни, а я тебе — в Вечности. Мы снова вместе, ты, и твоя неземная красота — в музыке.
Может даже Толстой и удивился бы, что он «так» говорит.
Всё, не могу больше писать. Больно..
Барсик, где твой носик? Давай чокнемся с тобой..
За смуглого ангела! За самый прекрасный носик в Москве! За самую прекрасную музыку в моей жизни, которой я останусь верен, во веки веков, даже если умру и стану в другой жизни — пегим котёнком или ласковым дождём, целующего милые плечи московского ангела, в апрельском парке.
А сегодня я стану.. музыкой. Хочешь? Для одной тебя. Стану мелодией Blank & Jones — Desire (instrumental).
Ведь музыка может проникнуть в женщину так.. как ни один мужчина: нежнее нежного. Навсегда. Даже если у неё есть.. другой. Даже если он находится.. в той же комнате.
Читать далее
57 понравилось
0
927
strannik102
18 февраля 2023
Коли слишком часто и чрезмерно глубоко начнёшь в себе копаться, так можешь и дырку прокопать… сквозную…
Вероятно для тех, кто более-менее часто просматривает ленту моих отзывов на прочитанное, уже понятно, что частью чтения является прослушивание радио- и аудиоспектаклей и аудиокниг. При этом радиоспектакли с некоторых пор занимают довольно большую долю моего читательско-слушательского внимания. Да и времени на них уходит меньше — всё-таки редкий спектакль длится более 3-х часов, примерно то же самое и в аудиоформате.
Дальше...
Кроме этого читатель-слушатель имеет возможность услышать живые интонации актёров, играющих на сцене живого театра (это в случае, если мы имеем дело с аудиозаписью такого спектакля, но подготовленной для радиоверсии) или же не менее живые интонации профессиональных актёров, сыгравших свои роли перед микрофоном в студии аудиозаписи. Первый вариант сохраняет для слушателя все шумы зрительного зала, реакцию публики на происходящее на сцене, ну и всё прочее живое. А во втором случае всеми шумами и звуками занимаются уже специально, что тоже даёт свои преимущества. Для меня лично и тот, и другой вариант хороши.
На этот раз была радиопостановка Ленинградского театра имени Пушкина (запись 1950 г.) пьесы Льва Толстого «Живой труп». Для меня это было первое знакомство с этим произведением, и было любопытно посмотреть на новую (для меня) работу Толстого. Хотя работа считается незаконченной, да и сам автор так считал.
Итак, семейная драма. Любовный треугольник. Она любит мужа, муж думает, что она его не любит, а любит другого. Другой любит её. Все мучаются. При этом г-н Протасов мучается ещё не только вот такими отношениями с женой и другом семьи, но ещё и чувством собственной незначимости, ненужности. Вот этот кризис середины жизни, вот эта его бездеятельность, праздность жизни, безусловно, усиливают чувства жизненного краха. Отсюда и все последующие поступки нашего негеройского героя. И закономерный финал. Finita la commedia — с полным правом могут воскликнуть и сам Протасов, и его жена, и её новый муж, и все зрители.
А я всё-таки считаю, что именно праздность стала отправной точкой для всей этой трагикомедии жизни.
Читать далее
57 понравилось
0
926
Ledi_Osen
14 ноября 2025
Решила восполнить пробел в образовании и прочесть «Двух гусар», которых, сейчас проходят в школе, но я не помню, была ли эта книга в наше время в программе. Повесть совсем небольшая, но в ней, как это часто бывает у Толстого, уместилась целая жизнь, а точнее, две.
Интересно, что изначально Лев Николаевич назвал её «Отец и сын», но под давлением коллег-литераторов сменил название. И, пожалуй, «Два гусара» действительно точнее передаёт суть. Это не просто история о родстве, а скорее — яркое сравнение двух эпох через двух офицеров, графов Турбиных, отца и сына.
Отец, гусар эпохи Наполеоновских войн, — это сама стихия. В его удали, широте души и бесшабашности есть что-то органичное, пусть даже это и граничит с самодурством. Его кутежи, карты и любовные авантюры кажутся неотъемлемой частью его яркой натуры. А вот его сын, служащий в сороковые годы, лишь бледное подобие отца, хотя внешне они очень похожи. Он пытается повторить его путь, но в его поступках сквозит мелочный расчет, а не удаль. Читая, невольно ловишь себя на мысли, что Толстой, сам недавно вернувшийся с войны, будто задаётся горьким вопросом: куда девался тот самый лихой офицерский дух? И ответ, который напрашивается сам собой, печален: возможно, что время героев прошло, им на смену пришли люди другого склада — измельчавшие.
Честно говоря, я ждала чуть больше интриги, особенно в первой части. Но всё меняется во второй — там появляется и сентиментальность, и живая, почти авантюрная история, которая по-настоящему цепляет. Жаль только, что финал показался мне слишком обрывистым, не хватило какой-то завершённости.
Теперь очень хочется пересмотреть одноимённый фильм 1984 года, где обе роли, отца и сына, гениально сыграл Олег Янковский. Раньше я его смотрела, но это было очень давно. Думаю, его игра добавит персонажам тех красок, которых мне, возможно, не хватило в тексте.
В итоге — твёрдая четвёрка. Не главный шедевр Толстого, но очень любопытная и глубокая зарисовка ушедшей эпохи.
Несколько цитат:

Лучшие вещи всегда выходят нечаянно: а чем больше стараешься, тем выходит хуже.
Вот счастье — жить в тихом уголке, с милой, умной, простой женою! Вот это прочное, истинное счастье!
В деревнях редко стараются давать воспитание и потому нечаянно большею частию дают прекрасное.
Этот граф-гусар, красавец, казался ей каким-то совершенно новым для нее, непонятным, но прекрасным существом. Его нрав, его привычки, его речи — все должно было быть такое необыкновенное, какого она никогда не встречала. Все, что он думает и говорит, должно быть умно и правда; все, что он делает, должно быть честно; вся его наружность должна быть прекрасна. Она не сомневалась в этом. Ежели бы он не только потребовал закуски и хересу, но ванну из шалфея с духами, она бы не удивилась, не обвиняла бы его и была бы твердо уверена, что это так нужно и должно.
Читать далее
46 понравилось
0
223