Королевская канарейка

Прошлась между стеллажами: романтическая эльфийская поэзия, любовные романы Северного Гондора и порнографические сказки — Южного… глаза бы не глядели. У меня пятеро любовников, с тремя из них я сегодня сидела за столом, они перессорились, и один чуть не перерезал себе горло от уха до уха. После этого любовные перипетии не казались увлекательными.

Только сейчас начала осознавать новую реальность и возможные последствия. Со злым смешком вспомнила, как одна дама рассказывала, что в магазине берёшь то и это, и всё вроде недорого, а озвученная на кассе итоговая сумма почему-то удивляет и расстраивает. По отдельности все мои консорты мне нравились, но в сумме получался инфаркт. Сердце до сих пор скакало и спотыкалось, и руки были холодные, как у покойницы.

Мне участие в священной оргии больше всего напоминало случай, когда приехала я в Петербург по музеям пошататься и остановилась в отеле в центре города. Вечером легла спать, и тут меня начали есть комары. Фумигатора не было, пришлось включить свет и перебить их руками. При этом я совершенно упустила из виду, что первый этаж очень низкий, на улице темно, а я в хорошо освещённом помещении с незадёрнутыми занавесками. Ну не подумала! Азартно скакала по номеру в чём мать родила; подпрыгивала на кровати, чтобы на потолке комара прихлопнуть. Всех перебила, выдохнула победно — и тут за окном раздались аплодисменты. Испугалась, метнулась к выключателю и притихла в темноте, как мышь под веником. Но ничего, стоявшие в темноте поаплодировали и молча разошлись. Подумала, что Петербург всё-таки город культурных людей.

Он учил меня играть на дудочке, и я страшно удивилась, узнав, что вдыхать надо не носом, а уголками рта, а для этого всё время слегка улыбаться. Что вдох, в зависимости от того, как быстро играешь, должен быть быстрым или медленным, а дышать надо животом. Не грудью. Забыть про неё, не пытаться набрать ею воздух — это убивает звук.

И — о да! — убивала я его зверски. Лягушки и кузнечики умолкли в ужасе, и принцев серый жеребец, подъедавший траву неподалёку, сначала просто ушами нервно тряс, потом приседать начал, и, когда пиликнула особенно пронзительно, со всхрапыванием в лес убежал.

Открыла глаза и он тут же почувствовал, обернулся, сияя океанскими своими очами, и мне в очередной раз стало неудобно, что простая человечка наслаждается обществом такого прекрасного павлина, а ему пламя очи застит.

И ведь как встал, как повернулся! М-да, в «Повести о блистательном принце Гэндзи» оный принц был невозможно хорош собой, и все встреченные сородичи тут же с благородной печалью думали, что нельзя с такой красотой долго прожить на белом свете. Слишком красив. Не жилец.

Ассоциация не нравилась совершенно, но утешила я себя, что ослепительный этот павлин семь тыщ годков как-то просуществовал со своей ослепительностью и не помер.

Ко мне пришло озарение:

— А можно бросить между ними цветок, поцеловать обоих и чтобы никто не умер?

Эллет Хельсор расцвела:

— О да! Только есть нюанс. — Я скрипнула зубами, жрица безмятежно сообщила: — Если майская королева бросает цветок между двумя поединщиками, это означает, что оба понравились ей настолько, что она хочет одарить своей милостью обоих, проведя ночь с каждым.

Так. Цветок отпадает, хотя я бы бросила. Потому что наступит после Бельтайна и Самайн, и вернувшийся из иномирья Трандуил завалит обоих. Не вариант. Жаль.

почему-то вспомнила персонажа Стругацких, знаменитого космопроходца Леонида Андреевича Горбовского. Этот чудесный человек настолько наелся адреналина, что в любой ситуации, отличной от апокалипсиса, садился, а лучше ложился. Даже на важных совещаниях искал кушеточку и укладывался, обосновывая это тем, что не хочет увеличивать энтропию вселенной, а слушать и говорить и лёжа можно. Высокое начальство, особливо из непривычных, бывало, гневалось, но великому космолётчику было глубоко плевать на начальство. И я чувствовала всё большее родство с Леонидом Андреевичем. Уже очень надоело увеличивать энтропию вселенной своей беготнёй.

Сползая по стенке, икала и взвизгивала от смеха, успокаивающе взмахивая рукой Ганконеру, обеспокоенно сунувшемуся следом:
— Всё хорошо, владыка. Я просто поражена этим великолепием. Простите, я через минуту.

Он понял и закрыл дверь.
Я ещё посидела на корточках и кое-как поднялась.
Пирамида из чистого золота высилась передо мной, и на вершине сияла скульптурная композиция «Два крылатых дракона и унитаз между». Бедный Ганконер.

Из сортира я вышла чинно, с приличным лицом, и ничем не намекнула на произошедшее.