Пленный дух

Влюбляешься ведь только в чужое, родное – любишь.

…между пониманием, пальцем не шевелящим, и непониманием, руками и ногами помогающим<…>, каждый поэт и вся поэзия, конечно, выберет непонимание.

Белый всякого встречного принимал за судьбу и всякое случайное жилище за сужденное.

На него смотрели, верней: его смотрели, как спектакль, сразу, после занавеса бросая одного, как огромный Императорский театр, где остаются одни мыши.
А смотреть было на что. Всякая земля под его ногою становилась теннисной площадкой: ракеткой: ладонью. Земля его как будто отдавала – туда, откуда бросили, а то – опять возвращало. Просто, им небо и земля играли в мяч.

Каждый литературный псевдоним прежде всего отказ от отчества, ибо отца не включает, исключает. Максим Горький, Андрей Белый – кто им отец?

…кто может не писать – писать не смеет.

Оттого ли, что было лето, оттого ли, что он всегда был взволнован, оттого ли, что в нем уже сидела его смертная болезнь – сосудов, я никогда не видела его бледным, всегда – розовым, желто-ярко-розовым, медным. От розовости этой усугублялась и синева глаз, и серебро волос. От серебра же волос и серый костюм казался серебряным, мерцающим. Серебро, медь, лазурь – вот в каких цветах у меня остался Белый, летний Белый, берлинский Белый. Белый бедового своего тысяча девятьсот двадцать второго лета.

Такова была эпоха. Таковы были тогда души. Лучшие из душ. Символизм меньше всего литературное течение.

Помочь ведь тоже – посметь.

Не хочешь ревности, обиды, ранения, ущерба – не тягайся – предайся, растворись всем, что в тебе растворимо, из оставшегося же создай видение, бессмертное. Вот мой завет какой-нибудь моей дальней преемнице, поэту, возникшему в женском образе.