Молох

"Что же заставляет всех этих людей так униженно вилять хвостом перед человеком, который даже и не взглянет на них никогда внимательно? Или здесь есть какой-нибудь не достигнутый пониманию психологический закон подобострастия?"

Финиш - это полнейшее, максимальное напряжение сил и, чтобы выжать из лошади финиш, её истязают хлыстом до крови... Так вот и мы. А когда финиш выжат и кляча упала с переломленной спиной и разбитыми ногами, - к чёрту её, она больше никуда не годится! Вот тогда и извольте утешать павшую на финише клячу вашими школами да больницами...

"Не сердится ли она за то, что я не прислал ей букета? Или, может быть, ей просто не хочется танцевать с таким мешком, как я? - догадался он. - Ну, что же, она, пожалуй, и права. Ведь для девушек эти пустяки так много значат... Разве не они составляют их радость и огорчения, всю поэзию их жизни?"

Ужасно трудно говорить по заказу. Я и то уж думаю: нет ли такого разговорного сборника на разные темы…

Но надо же, голубчик, так сказать, приспособляться. Как же жить-то иначе? Во всякой профессии есть эти скользкие пунктики.

Его нежная, почти женственная натура жестоко страдала от грубых прикосновений действительности, с ее будничными, но суровыми нуждами.

...Мы упустили из виду, что если простому человеку дать чистой воды да уверить его хорошенько, что это сильное лекарство, то простой человек выздоровеет.

Мы, бедные, нервные, больные люди, не умеем брать просто от жизни ее радостей, мы их нарочно отравляем ядом нашей неутомимой потребности копаться в каждом чувстве, в каждом своем и чужом помышлении...

Тысячи людей – инженеров, каменщиков, механиков, плотников, слесарей, землекопов, столяров и кузнецов – собрались сюда с разных концов земли, чтобы, повинуясь железному закону борьбы за существование, отдать свои силы, здоровье, ум и энергию за один только шаг вперед промышленного прогресса.

Время вздорожало до того, что скоро начнут ночь превращать в день, ибо уже чувствуетсч потребность в такой удвоеной жизни

скверно на свете жить

жена должна быть вывеской в делах мужа

мелочи, не замеченные другими, причиняли ему глубокие и долгие огорчения

...И в её долгом взоре он прочёл нежный ответ на свои мысли. «Она будет моей женой», — подумал он, ощущая в душе спокойную радость.

Было что-то сильное, покорное и самоотверженное в наивной молитве этих серых тружеников, собравшихся бог весть откуда, из далёких губерний, оторванных от родного, привычного угла для тяжёлой и опасной работы...

И мы несёмся сломя голову вперёд и вперёд, оглушённые грохотом и треском чудовищных машин, одуревшие от этой бешеной скачки, с раздражёнными нервами, извращёнными вкусами и тысячами новых болезней...