Репетиция апокалипсиса: Свидетельства о секретных ядерных испытаниях под Оренбургом. Тоцкое-1954

– Больше всего хлопот доставляли жители сгоревших деревень, которые не хотели поселяться в отстраивавшиеся деревни в новых местах и упорно возвращались в свои деревни, – досадует И. И. Кривой. –Их собирали, разъясняли им опасность проживания для их здоровья в этих местах, отвозили (ну прямо как кошек! – В. М.),но они тут же возвращались. И никакие уговоры и разъяснения об опасности проживания в этих местах не помогали...

Вот на этом утверждении надо бы остановиться. Полковник Кривой –единственный человек, который берет на себя смелость утверждать, будто жителям, отселенным куда подальше, что-то разъясняли. Ни один военный(вплоть до генералитета) и ни один гражданский свидетель событий1954 года и жизни «после атома» в окрестностях Тоцкого полигона в последующие годы ни словом не обмолвился, что нашим землякам «разъясняли опасность проживания». Напротив! Все мирные жители в один голос утверждают: никто ничего не объяснял и никто не препятствовал их возвращению в родные края. Так кого же здесь подводит память?

Л.А. Вольновой (она тоже родом из Елшанки) во время учений было двенадцать лет.

– До сих пор хочется задать вопрос, – говорит она, – кто привез нас в сгоревшее село на второй-третий день? Вернулись мы: уголья тлели, бродили кошки. Наш дом сгорел.  Сгорело все, что было. Было, конечно, немного, так как после отмены варварских налогов чуть-чуть дышать начали... Жить было негде. Подъемные выплатили, компенсацию за ущерб – 200 рублей на старые деньги. Зиму прожили на квартире у родственников. У них своя семья была пять человек, да нас семеро... Как только стаял снег, ушли с квартиры и все лето строили землянку. Жили в бане, благо она не сгорела. А строить было не из чего. По ночам (днем не разрешали) ездили на лошади в лес, разбирали блиндажи, доски радиоактивные воровали, строились. Два года прожили в землянке. Потом за свои деньги перевезли построенный для нас военными дом в поселке Красногвардеец Бузулукского района. Сами восстановили и только в 1957 году зашли в него. И никому не было дела до нас – как жили, как выжили. Пили воду, ели овощи и не задумывались о последствиях. Ловили в лесу овец после взрыва, резали, ели... Почему люди из села повымирали? Когда отец умирал в 1981 году от рака желудка (а он у нас не выпивал и не курил), то наш фельдшер, который всю жизнь тут прожил, говорил, что смерть уносит жизни людей по этапам: несколько лет затишья, потом восемь–десять человек за год... Кому-то надо было заниматься статистикой!