The Last Thing to Burn

"Письма – это все, что у меня осталось, они – мое единственное сокровище, они – моя семья, мои корни и мой якорь.' (Танн)

"Я занимаюсь своими делами и слежу за тем, чтобы у него была правильно пожаренная с двух сторон яичница, не слишком хрустящая снизу, ни в коем случае не лопнувшая, всегда румяная. Не так-то это просто на дровяной печи. Нужно правильно разжечь огонь, рассчитать время, все спланировать, поставить сковороду в нужное место на плите, оценить зоны прогрева сковороды – в этом весь фокус." (Танн)

"Я должна держать в памяти ее имя. Повторять его снова и снова у себя в голове. Если я забуду ее имя, то не смогу себя простить. Я должна дать ей хоть немного человеческого достоинства. Она все еще личность, там, внизу, в этой черной дыре под этим богом забытым местом. Она еще жива. Она не просто женщина, запертая в полуподвале. Ее зовут Синти." (Танн)

"Скоро мне нужно будет дать ей настоящее имя. Мой воспаленный мозг рвется назвать ее Ким Ли. Но это эгоистичная мысль. Плохая мысль. Я потеряла сестру, признаюсь, и назвать ребенка в ее честь было бы дешевым утешением. Я должна сопротивляться этому желанию. Это как если бы вы потеряли дорогого питомца и тут же захотели купить на замену ему щенка, дать ему то же имя, а потом остановили бы себя." (Танн)

"Земля – вся, от моей сломанной ноги до самого горизонта, – принадлежит ему. Он определяет, в каком мире мне жить. Пройдя несколько шагов, прислоняюсь к навесу и накрываю голову дочери ладонью, чтобы заслонить ее от солнца. Небо принадлежит мне. Он не имеет права на небеса, не бурит и не собирает урожай. Никакого влияния. Это его земля, но небо – мое; ее и мое. Горизонт, тонкая полоска, где они встречаются, – вот и все, что у нас есть." (Танн)

"Боль усиливается, и я думаю, в какой момент, если он, конечно, настанет, эта боль пересилит боль в моей лодыжке. Они будут одновременно меня донимать или одна боль затмит другую?" (Танн)

"Меня не держат в кандалах, никаких оков на моих лодыжках, и тем не менее я пленница." (Танн)

"Ленн весь в краске. На нем его новый комбинезон, он заказал его из фермерского каталога, того самого, который я читаю, когда могу до него добраться так, чтобы камера не увидела. Когда я могу дорваться хоть до какой-то новой информации, нового языка, новых картинок. Каталог Argos годами служил мне верой и правдой. Он столькому меня научил! Я находила умиротворение на его страницах, в оглавлении, фотографиях, незаметных отличиях между тысячами единиц продукта. Но все это было раньше." (Танн)

"Под простыней я поворачиваю голову направо. Это превратилось в рефлекс, выученный костыль, который помогает мне пережить этот невыносимый кошмар. Вся моя жизнь – это строительные леса из таких вот костылей." (Танн)

"Я не могу сказать, что он прибегает к насилию, но Ленн всегда берет то, что, по его мнению, ему причитается, и делает это по-своему ужасающе мягко." (Танн)

"Хочется больше таблеток, чтобы приглушить мою жизнь, но тогда я никогда отсюда не выберусь, и он будет делать со мной все, что пожелает. Все, что только пожелает. Приходится удерживать кошмарное равновесие: быть достаточно бесчувственной, чтобы жить дальше, но не слишком онемевшей, чтобы потерять остатки контроля." (Танн)

"Я уже практически хочу, чтобы Ленн поскорее вернулся и прекратил этот цирк, эту пародию на спасение, прогнал прочь эту руку помощи, что трясется у меня прямо перед носом и которую я вынуждена не замечать." (Танн)

"Бегу к стене и выковыриваю оттуда спрятанный леденец, мой взнос, сделанный несколько месяцев назад. Я говорю «взнос», потому что это мой банковский счет, мои сбережения, банковская ячейка, где я храню счастье. Единственные маленькие радости, которые находятся в моей власти, радости, которые я могу отсыпать и получать порциями так, как мне заблагорассудится." (Танн)

"Я думаю о тебе, Ким Ли, девчонке с мамиными глазами, папиными губами и своим собственным носом." (Танн)

"Я двигаюсь так быстро, как могу, кусая язык зубами, пытаясь не потерять рассудок под напором всех оттенков моей боли." (Танн)

"Каждый шаг похож на милю. Ниже колена старые и новые болячки сливаются в агоническую симфонию боли, словно кипящее масло и острые как бритва сосульки в одном флаконе." (Танн)