Герр Фогель не любил улыбаться, не видел смысла в этом напрасном и неприятном напряжении лицевых мышц.

Мне нужно в церковь, чтобы отличаться от животного. Животное не молится

Самаркандцы – особая раса. Это люди с бронированным лбом и бесперебойно работающими локтями. Самаркандец движется, как небольшой БТР, весело постреливая и объезжая препятствия.

Разрешили кооперативы, свободу слова и колдунов. В телевизоре появился человек в белом халате, каждое утро бормотал и всесоюзно заговаривал воду; люди ее пили. Еще весь советский народ вертел руками и головами под Кашпировского. Был такой чудотворец в спортивном костюме; в Ташкенте, на гастролях, исцелял во Дворце авиастроителей. Люди, уставшие от бесплатной советской медицины, валили толпами. Во время сеансов потели, вертели руками и головами.

Потом они долго лежали.
Почти целый день, да? Наверно. Можно было встать и что-то делать, но вставать и что-то делать не хотелось. И лежать уже не очень хотелось, но они всё лежали, молчали, переговаривались.

Его не тянуло в прошлое. Школа, огромная светлая фабрика унижения, его больше не волновала.

Это детство происходило в великой стране. С каждым годом эта страна становилась всё более великой, солнечной и страшной. В этой стране хотелось жить, а еще больше – умереть за нее. И их заботливо и мудро готовили к смерти. Учили стрелять, бежать, падать и ползти; следить за чистотой ногтей и ушей, презирать жару и холод. И чтобы жизнь (смерть) хоть немного удалась, детство должно быть именно таким. Страна должна быть великой; её песни - боевыми и сердечными.

Как учил Эмпедокл, «мысль – не что иное, как омывающая сердце кровь».

Он как-то сказал, что женщины – это резервуары злопамятства.

А мужчины нет? «И мужчины тоже, – быстро кивнул он. – В той мере, в какой они – женщины».

– А пространство? – Она замолкает, проигрывая варианты. – Рос-странство? Типа «Роснефти». Или «Росатома». Рос-странство и е-время.

– А «п» куда денем?

– Какое?

– П-ространство. – И сам же отвечает: – «П» это «по». По России странство. Сокращенно: «пространство».

Стоило бы написать еще один трактат, о гобое, его серебристой меланхолии. О том, например, как гобой в киномузыке Таривердиева останавливал советское время.

В домах его детства рапаны встречались часто. Использовались обычно как пепельницы. В тех домах, где не курили, эту раковину держали для гостей. Или просто ставили для красоты на окно, на стол, складывали в нее какую-то мелочь, пуговицы.

Он не умел отражать женщин. Они глядели в него, дышали на его холодное стекло, терли носовым платком, салфеткой, краем свитера. Глядели и не видели своего отражения.

«Что есть жизнь?» – думала она.
«Соединение Пространства с Временем, их торжественное бракосочетание», – отвечал ей голос.

Его возлюбленные золотых кубков ему не дарили. Одна чуть не одарила гонореей; спасибо, что предохранился

В том теплом и просторном Ташкенте еще ходил трамвай, потом он вымрет как биологический вид; его уничтожат вместе с генетически близким ему троллейбусом.

Стиль – пережиток эпохи модерна; несет печать неравенства, фаллоцентризма и угнетения.

«Мы переходим к новому, постисторическому существованию, – напишет он. – Это будет не демократия. Забудьте. И не аристократия. Забудьте. И не олигархия. И не один из видов власти, описанных Платоном. Это будет террократия . Власть, основанная на безотчетном страхе. Первым ее этапом будет страх перед терактами».

Японец, повторил он. Японская культура внеисторична. Истории в ней нет, одно призрачное буддийское кружение…