Нет более неубедительного утешения, чем то, которое основано на возможности чужого раскаяния.

Люди грубы, потому что несчастны?

Общество очень эффективно самоорганизуется, когда нужно наказать, заставить замолчать тех, кто говорит правду, или отречься от них.

Я видела в сентиментальности и нарциссизме материнства угрозу объективности, которую я, как писательница, ценила очень высоко.

Чтобы вести себя как мать, мне пришлось приостановить собственный характер, который сформировался на диете из мужских ценностей.

Но мужчина не совершает преступления против своего пола, будучи хорошим отцом, а работа — это часть того, что делает хороший отец. Работающая же мать ежедневно очерняет свою роль в основополагающих мифах цивилизации — неудивительно, что она немного угнетена. Она пытается бросить вызов своим глубоко укоренившимся отношениям с гравитацией.

Подобно Богу, мой отец выражал себя через отсутствие; возможно, легче быть благодарным тому, кого рядом не было.

Долгое паломничество беременности с ее чудесами и плохим самочувствием, апофеоз деторождения, разграбление и медленная перестройка каждого уголка моего личного мира, последовавшие за материнством, — всё это не было названо, было умышленно или случайно забыто с течением времени, Темные века, на которых, как я теперь чувствую, была построена цивилизация нашей семьи.

Цивилизация, порядок, значение, вера: это не залитые солнцем пики, к которым можно подняться, постоянно взбираясь вверх. Они строились и потом падали, строились и снова падали или были разрушены.

Он считал, что ходить в магазин и готовить, забирать детей из школы — женственно. Однако, когда я занималась этими делами, я часто чувствовала себя бесполой. Моя мать не казалась мне красивой при исполнении материнских обязанностей; кроме того, они, казалось, угрожали ее женственности, а не преувеличивали ее.

Непреднамеренно, часто из лучших побуждений, мы смешали язык с действием и таким образом создали существенную неразбериху, которая возвращается к нам в виде подростков, которые поняли, что могут существовать в пространстве между словами и действиями, в пространстве, существование которого мы когда-то отрицали.

Подобно Богу, мой отец выражал себя через отсутствие; возможно, легче быть благодарным тому, кого рядом не было.

Язык — это не только средство, с помощью которого осуществляется жизнь, он составляет наш центральный опыт социального и морального содержания, таких понятий, как свобода и истина, и, что наиболее важно, индивидуальности и собственного «я»; это также система лжи, недомолвок, пропаганды, введения в заблуждение и конформизма.

Очень часто желание писать — это желание жить честнее внутри языка.

Этому труду, то есть труду создавать чувство реальности, учат или, по крайней мере, его анализируют на занятиях творческим письмом.

Это курс обучения, как и любой другой: он добавляет, а не создает ценность. Он предлагает пространство, внимание, совершенствование и уважение к людям, которые ищут «там».

Художник — это человек, в ком не прерывалось творчество детства: как же тогда художнице стать матерью? Ведь художник — это воспринимающий, а мать — первый и основной объект восприятия, первый образ, Мадонна ранней христианской иконографии. Что произойдет, когда эти две идентичности — воспринимающий и воспринимаемый — станут единым целым?

В «Эпохе невинности» Уортон аналогично переоценивает удовольствие и боль ранней жизни, невинность, которая стала ее жертвой, опыт, который стал ее горько-сладким плодом.

В отличие от Ньюленда, Мэй руководствуется не личным желанием, тщеславием или ревностью. Ее поведение основано на интересах сообщества и его обычаях; тогда как Ньюленд учитывает только себя и свои потребности.

Действие «Эпохи невинности», разворачивающееся в 1870-х годах, но описанное через трезвую перспективу войны, представляет собой размышление об утрате целой эпохи, общественного уклада и сопутствующего ему образа жизни.