Цитаты из книги Отец Браун

Ничто так не отличает сильных мира сего, как привычка бродить там, где они пожелают.

— Я не знаю его имени, — невозмутимо отозвался священник, — но мне кое-что известно о его борцовских качествах и духовных затруднениях. Физическую оценку я получил, когда он попытался задушить меня, а духовную — когда он покаялся в своих грехах.

Они не хотели прибегать к жестокости, но их пугала необходимость проявить милосердие.

Клуб имел множество собственных ритуалов и церемоний, но не имел какой-либо цели и истории; именно это делала его столь аристократичным.

Вы никогда не думали, что человек, который все время слушает о грехах, должен хоть немного знать мирское зло?

— Но кто, глядя на эти мириады миров, не почувствует, что там, над нами, могут быть вселенные, где разум неразумен?
— Нет, — сказал отец Браун, — разум разумен везде.

Когда вы знаете, что делает преступник, забегайте вперед. Но если вы только гадаете — идите за ним.

Если он не мог идти разумным путем, он тщательно и скрупулёзно действовал вопреки разуму.

Радикал — это не тот, кто извлекает корни, — заметил Крук с некоторым раздражением, — а консерватор вовсе не консервирует фрукты. Смею вас уверить, что и социалисты совершенно не жаждут якшаться с трубочистами. Социалист — это человек, который хочет, чтобы все трубы были прочищены и чтобы всем трубочистам платили за работу.

Он был достаточно умен, чтобы понять его, и в то же время слишком разумен, чтобы все это принять.

Именно эта улыбка и открыла отцу Брауну, как он несчастлив.

Ученый ничего не хочет доказать. Он ищет.
– Но еще не нашел, – сказал отец Браун.

"Простите, перепутал. Ну, это будет за окно". - "Какое такое окно?" - говорю. "Которое я разобью", - и трах зонтиком!

Вам казалось, – сказал священник, – что перед вами географическая карта. Попробуйте положить птичье перо рядом с обломком коралла и каким-нибудь ископаемым, и любой скажет вам, что это музейный экспонат.

Возьмем это же перо, присовокупим к нему искусственный цветок, яркую ленточку – обязательно вспомнятся украшения дамской шляпки.

Но этого мало. Положите перо возле чернильницы, добавьте фолиант и стопку бумаги. Готово! Рабочий стол писателя.

Завещание, которое оставил дурной отец, было жестоким и, как видите, сын затаил обиду. Он ненавидел оставленные ему римские деньги… и все сильнее любил обыкновенные деньги, которых был лишен.

– Поединок все равно состоится, даже если нам придется сводить их насильно.

– Они не сойдутся и на Страшном суде, даже если сам Господь Вседержитель укажет им место поединка, а сигнал подаст труба Михаила-архангела. Даже и тогда, сколько бы один из них ни дожидался противника, тот все равно не явится.

– Если его нет, кому тогда принадлежит эта шляпа?

– Тодхантеру, – ответил Браун.

– Она ему велика! – нетерпеливо крикнул Гуд. – Он не мог бы носить ее.

Священник с бесконечной кротостью покачал головой.

– Я не говорю, что он ее носит, – ответил он. – Я сказал, что это его шляпа.

Его старшему брату, достопочтенному полковнику Норману Боэну, было не до набожности: он сидел в смокинге на лавочке возле «Синего борова» и выпивал не то напоследок, не то для начала – это уж как на чей философский взгляд. Сам полковник в такие тонкости не вдавался.

Фламбо с ним не сдружился: пары опиума и эротические стансы на веленевой бумаге Фламбо не привлекали, он полагал, что джентльмены попадают в ад другой дорогой.