Возвращение в Египет

В большом просторном помещении (что-то вроде больничной палаты) на широких железных кроватях (было их там примерно штук восемь) бесстыдно совокуплялись голые пары, причем делали это не стихийно, не сами по себе, а под наблюдением группы специалистов, которые производили измерения, записывали что-то в тетрадки и давали указания, кому, что и как надо делать. Я отлип от окошечка и недоуменно посмотрел на профессора...
– Нет-нет, – сказал он решительно. – Вы не догадываетесь. Вы даже не понимаете. Эти люди как раз и занимаются тем, о чем я вам говорил, а именно созданием нового человека.
– Зачем вы мне объясняете такие банальные вещи? – не понял я. – Вы думаете, в мои времена нового человека создавали как-то иначе?
– Найн, найн! – замахал он руками. – Вы меня все-таки не понимаете. Я говорю не просто о новом человеческом организме, я говорю о человеке, принципиально отличающемся от своих предков физическими, интеллектуальными, моральными данными, уровнем политической сознательности...
Владимир Войнович, "Москва 2042"

Чтобы объяснить такой странный выбор эпиграфа для рецензии, мне понадобится потратить некоторое время и рассказать, о чем, собственно, книга.

"Возвращение в Египет" - роман в письмах, которые на протяжении нескольких десятилетий пишут друг другу члены большой, разветвленной и разбросанной по всему Советскому Союзу семьи, связанной родственными отношениями с Николаем Васильевичем Гоголем. Разумеется, это не прямые потомки великого писателя - детей у Гоголя, как известно, не было, - но тем не менее степень родства достаточно близкая и, как мне показалось, многими участниками переписки она осознается как еще более близкая, чем есть на самом деле.

Центральная фигура переписки, своего рода связующее звено - Николай Васильевич Гоголь. Нет, не автор "Ревизора" и "Мертвых душ", а его полный тезка и родственник, потомок одной из линий рода Гоголей, появившийся на свет в годы гражданской войны, через сто с небольшим лет после рождения классика. В романе, конечно, Николаем Васильевичем его никто не называет - он для всех просто Коля. Что вполне естественно, если учесть, что его корреспонденты - сплошь родня более старшего возраста: мать, две или три тети и многочисленные дядья, похожие друг на друга до степени смешения (из общей массы выделяются разве что дядя Петр, с которым у Коли сложились наиболее доверительные отношения, и дядя Святослав - едва ли не единственный среди всех потомков Гоголя сторонник советской власти). Из-за этого поначалу в дядьях путаешься, но достаточно быстро приходит понимание, что важно не то, кто из них и кому пишет (тем более что в подавляющем большинстве случаев родственники друг с другом вполне согласны, и голоса их звучат дружным хором), а лишь то, ЧТО они пишут.

А вот ЧТО они пишут - это темы очень даже любопытные, и здесь можно выделить несколько основных линий.

1) Гоголь жил, Гоголь жив, Гоголь будет жить...
Перед читателем предстает семья, как-то чрезмерно ощущающая свое родство с классиком и несущая его через года и десятилетия как тяжкое и вместе с тем почетное бремя. Семья, в которой уже более века из поколения в поколение передается идея о том, что если бы Гоголь дописал "Мертвые души", то очень многое в истории России сложилось бы иначе.
Как именно "иначе" - это отдельный вопрос, ответ на который кроется во множестве напластований текста. Шаров посредством своих персонажей обращается с отечественной историей с виртуозной легкостью, он управляется с ней, как фокусник-иллюзионист - с ворохом разноцветных платков. Переворачивает так и эдак, показывает под самыми разными углами, выворачивает наизнанку, сплетает удивительной сложности и пестроты полотно из исторической реальности и библейских сюжетов, причем последние зачастую преобладают.
Интерес персонажей романа к вопросам религии вообще настолько велик, что подчас оказывается весьма затруднительно выполнить "обратный перевод", то есть сопоставить рассуждения об исходе народа Израилева из Египта или о грядущей битве Христова воинства с Антихристом с привычными историческими реалиями (впрочем, возможно, виной тому моя абсолютная безграмотность в религиозных вопросах).

2) "Бабу-Ягу со стороны брать не будем. Воспитаем в своём коллективе!" (с)
Из осознания участниками переписки себя как продолжателей рода - и дела - великого писателя, равно как и из осознания судьбоносности "Мертвых душ" закономерно вытекает еще одна важная мысль: рано или поздно в семье должен появиться достойный последователь классика, который завершит начатый Н.В. Гоголем труд, допишет "Мертвые души" и тем самым совершит переворот в истории отечества, направит его по иному пути. И описанные в романе Гоголи делают для этого всё от них зависящее. Наверное, такие определения, как "священный долг" или "дело чести", прозвучат излишне высокопарно, но они как минимум полагают это своей задачей, каковую и пытаются решить по мере сил.
Впечатление, честно говоря, жутковатое. Герои романа - люди интеллигентные, образованные, сдержанные и уже не первой молодости. В них нет всесокрушающей экзальтации кортасаровских менад из одноименного рассказа, им скорее присущи вдумчивость, обстоятельность и терпение... что, пожалуй, только утяжеляет восприятие этой пикантной ситуации. Мысль эта проходит красной нитью через всю книгу и высказывается многими - приведу подряд несколько цитат из писем разных лет, написанных разными персонажами:

Мысль, что мы не можем дописать "Мертвые души", потому что с каждым поколением кровь Гоголей разжижается и разжижается, возникла в нашей семье давно...

Жениха для нее готовы были искать лишь среди потомства Псиоловых, Косяровских, Лукашевичей, то есть своей ближайшей родни. Так что мама дышит этим с пеленок и по-другому смотреть на мир уже не будет.

Расчет... на том и строился, что, подолгу находясь вместе, какая-нибудь пара Гоголей полюбит друг друга, а дальше соединит свою судьбу в законном браке. Тогда, если Бог даст, в числе детей, возможно, окажется и новый Гоголь.

Когда Маша с ним обвенчалась, я, да и другие сочли себя обманутыми... Впрочем, и здесь, едва выяснилось, что в новом браке твоя мать рожать не собирается, наверное, уже и не соберется, ревность улеглась, отношения вошли в прежнюю колею.

Вот и вся буденновская история про твою любовь, Соню; ясно, что из нее следует, что по материнской линии она натуральная Гоголь. Так что решайтесь и заводите ребенка. Со времен Николая Васильевича это будет первый младенец, в котором, как мы и мечтали, кровь Гоголей не разбавится.

Порой складывается ощущение, что ты попал на конезавод в разгар селекции элитных пород. Или, как герой "Москвы 2042" Войновича, - в ИНСОНОЧЕЛ, то бишь институт создания нового человека. Собственно, вот мы и дошли до эпиграфа :)
Ощущение и само по себе не из приятных, но оно еще и усугубляется тем, что не только родственники ожидают от очередной дамы (в данном случае речь идет о Марии - матери Коли) рождения нового гения, но и она сама видит себя в первую очередь в этой роли. Личное счастье, будущая супружеская жизнь не то чтобы совсем уж приносятся в жертву великой идее, но как-то отодвигаются на второй план. Удивляться не приходится - для Гоголей на протяжении целого столетия эта идея является едва ли не определяющей, они ею почти что околдованы, поэтому рассматривают и самих себя, и ближнего своего как потенциальных доноров спермы и яйцеклетки, извините за такое сравнение.

3) "Плохо слышу, заградил господь ухо мое от мерзости словес никонианских" (с)
Как я уже сказал, персонажи - люди глубоко религиозные. Но они - не православные христиане в их современной версии, а старообрядцы, исповедующие дониконовскую веру. Соответственно, реформы Никона и раскол церкви в правление Алексея Михайловича видятся им отправной точкой падения России в бездну несчастий, воцарение Петра I - приходом Антихриста, и это - лейтмотив почти всех умозаключений. Один из дядьев пишет:

Путь к спасению они видят в старообрядчестве и странничестве. Остановиться, прекратить движение, прикипеть к земле = поддаться нечистому, покориться его власти. "Беги, Лола, беги".
Сквозь призму старообрядчества рассматриваются практически все основные события отечественной истории последних трех столетий - и правление Александра I, и восстание декабристов, и отмена крепостного права Александром II, и убийство последнего народовольцами, и всё остальное. И красной нитью - мысль о том, что русский народ, подобно сынам Израилевым, долго и честно шел в Землю Обетованную, но в конечном итоге вернулся в Египет. Параллели между историей России и исходом из Египта бесконечны, и у меня ввиду безграмотности далеко не всегда получается их расшифровать: отечественную историю я вполне себе представляю, а вот любой библейский сюжет для меня как китайская грамота. Аналогичные параллели, кстати, проводятся и с главными произведениями Гоголя - "Мертвыми душами" и "Ревизором".
И здесь, как и в вопросе рождения нового великого писателя, тоже наблюдается изрядный перехлест. Если литературоведческие находки исследователей творчества Гоголя кажутся порой весьма неожиданными, но имеющими право на жизнь, то от преломления некоторых наших повседневных реалий в восприятии старообрядца берет оторопь:

Право слово, очень хочется, чтобы пришел кто-то вроде дедушки Фрейда из анекдота и произнес авторитетным тоном, что иногда бананы - это просто бананы. А метро - это просто метро. Транспорт такой :)

Резюмирую так. "Возвращение в Египет" - книга очень сильная, очень непростая и однозначно рассчитанная на гораздо более искушенного в вопросах веры и истории религии читателя, нежели ваш покорный, но весьма невежественный слуга. А пишет Владимир Шаров замечательно.

За роман «Возвращение в Египет» Владимир Шаров получил премию «Русский Букер»-2014, и это, конечно, ко многому обязывает, заставляя меня вдвойне пристрастно отнестись к осмыслению и оценке этого труда. Глубокая, упругая, сухая книга, не поддающаяся быстрому и поверхностному прочтению именно потому, что, не углубляясь и не проникая внутрь данного текста, осилить все без малого 800 страниц – задача сверхтрудная.

Решив познакомиться с последним произведением Шарова, читателю нужно быть готовым столкнуться с сугубо теоретическим романом, наполненным нескончаемой историософией, замешанной на подробно изученной автором и близкой ему темой мистического богопознания. А основой, так сказать фундаментом, всему этому служит переписка многочисленных потомков великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя, одержимых идеей дописать вторую и третью части романа «Мертвые души», что необратимо приведет к тому, что история нашего с вами отчества под всемогущим влиянием художественного слова сможет сменить вектор развития и придать верное богоприятное направление. Однако стоит предупредить, что базисом религиозных воззрений автора являются не ортодоксальные христианские взгляды, а старообрядчество и смежные ему ответвления (бегунство, странничество и другие). Естественно и у Гоголя Шаров своей легкой рукой через посредство своего главного героя (кстати, полного тезки писателя) находит яркие тенденции и склонности к старообрядству. Вообще для Шарова в «Возвращении в Египет» характерна постоянная мимикрия образности: все символы, события, происходящие или с героями или внутри нашего государства, только отчетливее подтверждают единственно возможное спасение человечества – через путь странничества и старообрядчества. Каждое действие облекается тонкой паутиной измышлений персонажей романа и привязывается к религиозным толкованиям бытия. Даже Ленин и Сталин в восприятии героев примеривают на себя роли с христианским уклоном.

Что касается построения системы персонажей, то она достаточно интересна для эпистолярного романа: все произведение представляет собой подобие современного чата, при этом каждый может общаться с каждым (и все-таки главный респондент, связующее звено - Коля), но переписка подана читателю в виде «выбранных мест из …». Однако поначалу разобраться в том, кто есть кто и какой из многочисленных дядьев Николая Васильевича-младшего пишет ему очередное послание невозможно, а потом приходит понимание, что и не нужно. Это хор, сонм, где каждый – человек интеллектуально глубокий, разбирающийся в различных тонкостях как теологии, так и истории России, филологически грамотный и до дикости схожий с остальными собеседниками.

Главным же вопросом, на который все ищут ответ, становится вечно звучащий на страницах отечественной литературы «кто виноват?» - как же произошло, что Россия, обреченная стать новой Землей Обетованной, вдруг вернулась в Египет, пройдя через Красное море революции, пережив поколения бродящих по пустыне, отдав столько сил, веры, жизней ради высшего смысла, ради очищения всего мира… На вопросы «что делать?» и «кому на Руси жить хорошо?» герои вслед за автором ответ знают или думают, что знают.

Для Шарова, как последователя Николая Федорова, «Возвращение в Египет» является романом очень личным и отчасти исповедально-программным, но остается все же художественным. И эти художественные отступления, появляющиеся из-под пластов историософских и теологических рассуждений героев, общую канву не дополняют, а дисгармонируют. Нелепые поэты-палиндромисты, чьи необыкновенные стихи остаются непредъявленными читателю, убежденные в зеркально обратимой структуре мира, история спутницы жизни Коли (потому как назвать ее возлюбленной язык не поворачивается), чей дед-извращенец рисовал ее в двенадцатилетнем возрасте голой и зарабатывал на этом, а муж подсадил на антидепрессанты и ставил на ней психологические эксперименты, несчастная мать Коли – Мария, над которой судьба-злодейка поиздевалась вдоволь, – все это, откровенно говоря, сюжетные линии весьма слабые и неорганично встроенные в тексте, «притянутые за уши», а меня как читателя убедившие только лишь в одной мысли – по Шарову «никому на Руси жить не хорошо». Любви, кстати, в ее привычном человеку понимании, между мужчиной и женщиной, в «Возвращении в Египет» места не нашлось, только – любви к Богу, к ближнему своему.

Отдельного упоминания достойны те части произведения, которые можно назвать «филологическими вставками» – обсуждение творчества Гоголя и конспект продолжения знаменитой поэмы. Как филологу, мне было весьма интересно вспомнить лекции, которые нам читали педагоги о творчестве и жизни Николая Васильевича Гоголя, интересно ли это читателю-нефилологу решать вам. К сожалению, Шаров от институтской программы практически не отходит и собственных находок, выводов, анализа творчества писателя у него нет. О продолжении «Мертвых душ» хочется заметить, что это – высококачественный постмодернистский текст, в котором ничего гоголевского нет и быть не может, но смелости и неординарности автора стоит отдать должное. Вот только оставшиеся 450 страниц растянуты без надобности медоточиво и последовательно то ли ради увеличения объема произведения в целях удовлетворения запросов издателей, то ли для пущей убедительности, что книга большая и достойна премии «Большая книги», то ли так у Шарова заведено – чем подробнее, тем основательнее.

"Возвращение в Египет" - роман-метафора Шарова.

Уже в самом названии кроется отсылка к библейской мифологии. Миф о Моисеевом исходе занимает центральное место в романе. Начиная роман как историю отдельно взятой человеческой жизни, далее Шаров абсолютизирует и обобщает её до истории народа и до космогонии и метафизики в духе Николая Федорова. Сращивание советских реалий и библейских мотивов даже для самого Шарова уже не ново. Кто знаком с другими произведениями автора, вспомнит и миф о Ное ("До и во время"), и миф о Третьем Иерусалиме и втором пришествии ("Репетиции"). Новое - использование символичного понятия "палиндром", причем как в горизонтальной (добро/зло, Ад/Рай, Египет/Израиль, Исход/Возвращение, Бог/Сатана), так и вертикальной оптике (от имманентного к трансцендентному - Бог/Сатана внутри нас, далее - разворачивание этих понятий шире в физическом мире - обрыв, куда уводят козла, затем - воронка / корабль-ковчег, потоп, и далее до трансцендентного уровня - Бог / Сатана; затем происходит возвращение обратно - от трансцендентного к имманентному).

После романа возникает больше вопросов, чем ответов. Находимся ли мы в Египте (рабстве) или Земле Обетованной? И если они внутри нас, свободы ли мы от рабства или находимся во внутреннем Египте? Каждый человек по мере чтения дает сам для себя ответы.

Самой сильной метафорой романа является сравнение двух смертельных массовых давок на Ходынском поле (коронация Николая II) и на Трубной площади (смерть Сталина) с двумя берегами Красного моря, между которым был исход. Только вот вопрос - это было бегство от Зла и возвращение к нему?

И, конечно, дополнительными бонусами романа являются сильная лирическая любовная линия (Соня/Николай, хоть и не такая большая), язык и множественные аллюзий к творчеству русских классиков, особенно к Гоголю.

"Национальный бестселлер-2014" достался не Владимиру Шарову. Но его книга попала в короткий список не только "Нацбеста". На днях в девятый раз объявили имена претендентов на одну из самых крупных литературных наград страны — «Большую книгу». Шорт-лист в этом году получился настолько сильным, что предсказать, кому достанется премия, сложно. В числе девяти авторов шорт-листа есть и «Возвращение в Египет» Владимира Шарова. Остальные восемь - это «Теллурия» Владимира Сорокина, «Перевод с подстрочника» Евгения Чижова, «Время секонд хэнд» Светланы Алексиевич, «Обитель» Захара Прилепина, «Ильгет» Александра Григоренко, «Завод "Свобода"» Ксении Букши, «Пароход в Аргентину» Алексея Макушинского, «Воля вольная» Виктора Ремизова. В целом можно сказать, что проза в итоговой подборке с уклоном в историю, социальную сферу, а формы вполне традиционной. Председатель совета экспертов премии Михаил Бутов отметил: «в этом году сформировался очень сильный лонг-лист. Было трудно выбирать. Жюри не пыталось отмечать за заслуги в литературе в целом, а выбирало то, что действительно интересно читать. И это одна из самых удачных премий последних лет». Премиальный фонд «Большой книги» в этом году составил 6,1 млн рублей.

Говоря о «Возвращении в Египет», нужно постоянно держать в уме библейский исход из Египта. Всю книгу, а она представляет собой роман в письмах (подчас даже «роман в записках» - такие короткие реплики удостаиваются отдельного подзаголовка), автор ходит кругами по тематическому полю исхода, а 759 страниц вполне превращаются в сорок лет скитания по пустыне. Впрочем, у Шарова своё восприятие скитаний, для российского народа исходом, по его мнению, стало освобождение крестьян при Александре II, а своеобразным возвращением в Египет - революция. «Революция – тесные врата, она как жизнь в пустыне; те, кто к ней привыкнет и приспособится, станут свободными людьми. Впрочем, скитаться придётся ещё долго», - пишет Шаров.

Всю эту теоретическую часть Шаров подкрепляет частью практической: соль всей книги – история о том, как потомок Николая Васильевича Гоголя, проходя через казни египетские по воде как посуху, дописывает продолжение «Мёртвых душ». По версии главного героя романа, первый том «Мёртвых душ» - это история о том, как Чичиков скупал души, чтобы их спасти, прописав на участке Святой земли, прирезанном к Раю. И описание путешествия по аду, скупки душ, было завершено, мы спускаемся «в самое жерло дьявольской воронки, на нас столько грехов, они так тяжелы, что тянут и тянут вниз». А написать продолжение этой истории мог только тот, кто прошёл через революцию (поскольку она – те самые сорок лет скитаний), но во времена Гоголя не было такой революции, поэтому он «не умел написать небесного Иерусалима, пятнадцать лет бился в глухую стену, а когда понял, что дороги в Рай он не знает, умер от отчаяния». Вот такие гигантские масштабы выбрал Владимир Шаров для своего романа: смотреть сквозь века, даже сквозь тысячелетия, сопоставлять историю и литературу, искать Рай, дописывать книги великих классиков. Эх, раззудись плечо, размахнись рука!

Если внимательно дочитать этот 760 страничный роман до конца, то можно в голове выстроить четкий и довольно линейный сюжет с постоянными отвлечениями на ту же "Лестницу Якова", сквозь ад и бездну неправильного пути Средневекового Советского общества. Шаров иронизирует и сравнивает Великих Вождей с символизмом Фараона и возвращением крепостных колхозников в Древний Египет. В поисках Обетованной Земли мы в очередной раз погружаемся в бесконечные рассуждения пути полного Рая и нелицеприятного Ада. Всех точек зрения в субъективной интерпретации автора. Он осуждает этот путь от начала и до конца, и руководствуясь абсурдными цитатами глумится, и высмеивает этот путь, считая его в корне неверным. Ленин показал людям, что жизнь безжалостна и греховная жизнь неизбежна. Сталин мог существовать, по мнению одного из персонажей, выдуманных автором, только в бесконечных войнах, и очищения возможны лишь только через лишения родного дома и страдания. Это будто бы очень присуще русскому человеку. Всё это отрывает человека от Бога.

Такие мысли вполне осмысленно отпечатаны в тексте, что вызывает и навевает довольно разные мысли. Потому что Шаров видит во всем вышесказанном единственный выход: скитания, бродяжничество, и поиски лучшего священного обетованного мира. Книга заканчивается потопом и авторским очищением на страницах истории.

Но это ожидает читателя на второй половине книги - ближе к финалу. По-началу история романа Шарова была совсем о другом. Владимир Шаров берет на первый взгляд очень необычную для читателя и современного русского авторства тему. Творчество Николая Васильевича Гоголя, и главную загадку его писательского мастерства - судьбу не догоревшего 2 тома знаменитой поэмы "Мертвые души". Берет и описывает эту тему он очень искусственно. Она заявлена лишь первой темой для общего разговора. Поводом, который автор очень увлекательным образом озвучивает на самых первых страницах романа эпистолярного жанра.

У Гоголя не было семьи, жены и детей. Но Шарову это совершенно неважно. Его герои очень дальние, внезапно возникшие родственники. Главного героя тоже зовут Николай, и на его плечи, как по наследству, передается важная семейная миссия - попробовать дописать 2 и 3 тома "Мертвых душ".

И вот с этого роман Шарова и начинается. С философствования и диалога с читателем на заданную автором тему. Мы то становимся свидетелями разных оригинально выстроенных постановок "Ревизора", то анализа "Носа", который будто бы закольцовывает всё творчество классика. Автор использует вечно актуальный для любого религиозного Библейский мотив сотворения мира, и других смежных вечных историй , и проецирует их на творчество Гоголя, жизнь и судьбу дореволюционной, революционной и дальнейшей России.

В чем плюс данного литературного эксперимента, так это обилие исторической и художественной информации и порой крайне сомнительной достоверности. Информация спорная, но весьма интригующая. Думаю многие читатели захотят прочитать огромное, необъятное количество других, более классических и содержательных произведений. Шаров очень категоричен, по-своему юмористичен, бесконечно религиозен и пишет свои большие книги весьма выразительно.
Давая оценку и еврейскому вопросу, и Библии, и судьбе России, творчеству Гоголю, сотворению мира, и всей цивилизации в целом. Так бы писал, и писал, впереди нашей рецензии было бы слишком много страниц.

Ставить ей оценку, дискутировать, критиковать грешно и совершенно нелепо. Он словно престарелый Пелевин, только неимоверно более искусный и чисто русский, классически многословный писатель. Описывает ряд эпизодов очень искусно, чувствуется Советская школа, к которой он относится с юмором, и весьма прозаично.

И при всем при этом это роман в письмах. Помните, тот самый роман, который я читал в прошлом году "Лестница Якова" Людмилы Улицкой.

С сюжетной и содержательной составляющей произведение Улицкой оказалось более удачным. Но.... Как интересно было читать первую половину рассуждений и анализа Шарова произведений Николая Васильевича Гоголя. Это не поддается какому-либо дельному пересказу и сдержанным комментариям. Интересно, необычно и более, чем весьма увлекательно. Если так можно здесь выразиться...

Сюжетные линии с течением времени стали появляться, и немного выбивали меня, как читателя из сформировавшейся вовремя прочтения колеи. Но лишь в середине. В финале он создал ряд сквозных, внутренних историй, которые оказались яркими, живыми и очень вкусно написанными. Мне очень понравилось, как пишет именно писатель Шаров. Как он выдумывает и описывает эти диковато сделанные, субъективные, но родные для русской души писателя и простого обывателя - человека . И как сочетается библейский эпос с судьбами обетованного вечно греховного и падшего мира. Перед нами целая философия падшего и очень неоднозначного, странного мира.

Когда то в выпуске "Школы злословия" Владимир Шаров сказал, что специально не выдумывает и не продумывает эти истории. Он берет темы, в которых совершенно ничего не знает, и не понимает. И просто начинает рассуждать и философствовать на выбранную самим собой тему. Может быть всё это в корне не верно. Но это уже последствия его очередного литературного эксперимента.

А мы невольные зрители. Правда эксперимент нешуточный. Целых 750 страниц. Читать или не читать - решать Вам;;;;;

Не скрою очень сильно устал под конец этой объемной, но еще раз замечу в целом увлекательной прозы. Я бы книгу сократил и чуть более детально отредактировал. Но кто я и что такое проза писателя историка Владимира Шарова? Очень необычная русская современная проза.

История семьи, связанной родством с Николаем Васильевич Гоголем. Герои одержимы идеей, что их жизни, да и судьба России, сложились бы по-другому, если бы "Мертвые души" были бы дописаны.
Формально "Возвращение в Египет" - это роман в письмах. Только письма не совсем письма. Это выдержки, выписки, цитаты, сделанные автором.
Роман-полилог. Дискуссии об истории, Боге, родине, творчестве. О важном. Множество голосов, среди которых центральный - голос Коли (Николая Васильевича Гоголя, родившегося в двадцатом веке, но так и не написавшем свою поэму, только синопсис к ней).
Один из главных вопросов писем: почему так получилось, что Россия не стала новой Землей Обетованной, а вернулась в рабство - в Египет... Герои снова и снова возвращаются в мыслях и разговорах к библейскому Исходу и пытаются понять, что происходит с ними и со страной.
Для меня лучший русский роман 2013 года.

Ох и не простая для меня оказалась книга.
Тот редкий случай, когда вспомнила, откуда она взялась в списке на чтение - из обзора в журнале что-то вроде "Читаем вместе". При том, что к Гоголю я была равнодушна как к писателю, а как о личности - так вообще ничего практически не знала, читать бы не взялась, но что-то в обзоре заинтересовало. В принципе, не зря.
Итак, книга заявлена как роман в письмах, при этом автор подчеркивает, что брал урывки-отрывки, хронологию не шибко соблюдал и потом произведение больше художественное, чем документальное. Главный адресат - Николай Васильевич Гоголь, не автор, а то ли двоюродный внук, то ли внучатый племянник (не сильна в именовании родни дальше ближнего круга). Переписка охватывает несколько лет и, кажется, всех семейных тараканов. Семья и друзья семьи повернуты на Гоголе и религии (особенно на теме исхода из Египта) - но как человеку, не особо сведущему ни в первом, ни во втором, читать мне было интересно.
Не знаю, можно ли что-то добавить к замечательной рецензии krokodilych . Жаль было детей этой безумной семейки (и да, Фрейд по ним плачет), много нового для себя узнала о староверах, и даже думаю, а не перечитать ли Гоголя - "Мертвые души" как ад из "Божественной комедии"? "Ревизор" как Исход? Черт, ощущаю себя абсолютно темной барышней)))
Иногда даже испытываю угрызения совести - у меня ощущение, будто я разглядываю этих странных людей через микроскоп и пытаюсь понять, что же у них такое в голове, что заставляет их городить эти сложносочиненные конструкции со спасителями, антихристами и Небесными Иерусалимами, буквально все вокруг себя натягивая на эти каркасы. В смысле, книга мне понравилась - но именно с точки зрения "эти удивительные создания" - уж не знаю, хорошо это или плохо.

"Возвращение в Египет" – это роман в письмах (форма столь же банальная, сколь универсальная, она предполагает неторопливый темп и широкий размах) семьи, связанной родством с Николаем Васильевичем Гоголем (классик не оставил потомства, но у него были сестры), охватывающий по времени большую часть двадцатого века.

Известно, что Николай Васильевич в последний период жизни считал себя способным и обязанным изменить судьбу России посредством писательства. Допиши классик свою поэму "Мертвые души", российская история пошла бы по другому пути, но судьба второй части этой поэмы общеизвестна. Стало быть, - решают потомки, - задача ложится на них. Дело должно быть завершено, чтобы избранный и боговозлюбленный русский народ, смог покинуть злополучный Египет и обрести обетованный земной рай (сдесь Шаров действует как богослов – извлекая из общеизвестного сюжета потребное себе смысловое содержание).

"Возвращение в Египет" - это роман идей, постепенное накопление смыслов, которые, обретя критическую массу, запускают цепную реакцию чар, из-под власти которых читателю уже не выбраться. С моей точки зрения, "Возвращение в Египет" является ярчайшим примером высокопробной литературы, если вы в таковой нуждаетесь, то милости прошу - читайте Владимира Шарова.

Религиозно-философский роман "Возвращение в Египет" Владимира Шарова представляет собой сборник писем Николая Васильевича Гоголя II и его родственников, обсуждавших в 50-60-е года XX века проект дописывания "Мертвых душ", гоголевское творчество, трактовки Священного писания, в особенности с точки зрения староверов и секты бегунов, историю России и собственного рода.

Грандиозная книга, но меня скорее опечалила. Для меня это довольно редкая читательская эмоция, книги обычно или радуют-восхищают, или раздражают-злят, или вызывают скуку – здесь большая часть романа воспринималась с одобрением и привычным удивлением извивами авторской мысли, но после финала я прямо загрустил. Как прочитавший первые пять романов Владимира Шарова, сразу скажу, что "Возвращение в Египет" не просто содержит все то же самое и рассказывает о том же самом, что в предыдущих книгах, но делает это в концентрированной и даже перенасыщенной форме, вот только не дает никакого выхода в финале. Роман выглядит как творческое завещание автора, ожидавшего, что больше ничего перед смертью он написать не успеет, а потому собравшего в одном тексте и несколько раз продублировавшего все свои ключевые взгляды на человека, Россию и яд идей. К 60 годам эти взгляды, почти не менявшиеся на протяжении 35 лет творчества, стали лишь мрачнее и печальнее.

В каждой книге Владимир Шаров изображает жизнь идей в обществе: идеи подобны генам, передающимся по наследству, и вирусам, распространяющимся через прямой контакт между зараженным и здоровым. Как вертикально наследуемые в рамках одной семьи, так и горизонтально поражающие социум идеи очень легко мутируют, ведь каждый человек понимает их по-своему – эти постоянные мутации, приводящие к трагическим последствиям, и находятся в центре внимания Шарова. В "Возвращении в Египет" есть фраза, которая полностью описывает шаровский пафос, определяющий развитие его сюжетов: "Когда человек одержим идеей, он не отличает хорошего от плохого". Под властью идеи человек перестает адекватно воспринимать реальность, видя ту и понимая сквозь искривленную призму идеологии, становится де-факто безумным. Поскольку значительная часть человечества, включая власти предержащие, одержима самыми разными идеями, мировая история оказывается борьбой между сумасшедшими, безумцами и совсем поехавшими, в которой массово гибнут здоровые, избежавшие идейной заразы люди.

Обычно книги Шарова полны не только идейного умопомешательства, но и насилия, поскольку писатель предпочитает доводить каждую историю до Великой Октябрьской революции и сталинских репрессий, предлагая на выбор альтернативные объяснения (одно больнее другого), как российская история могла довести Россию до ужасов Гражданской войны и ГУЛАГа. "Возвращение в Египет" отличается минимализмом кровавых аттракционов, хотя главный герой и ряд его родственников проходят сквозь лагеря – почти весь объем их переписки составляют дискуссии о наследии Гоголя, христианстве и судьбах России, из-за чего воспоминания о кошмарных страницах семейной истории всплывают довольно редко и то для иллюстрации какой-нибудь очередной религиозной или философской идеи. В этом плане "Возвращение в Египет" – пожалуй, самый мирный роман Владимира Шарова: персонажи не хотят устроить второе пришествие Христа, повернуть время вспять или уничтожить человечество ради обретения Царства Божия, они просто беседуют о староверах, бегунах, "Ревизоре", "Носе", "Мертвых душах", "Выбранных местах из переписки с друзьями" и вариантах наложения исхода евреев из Египта в Землю Обетованную на историю России.

Так откуда взялась печаль? На мой взгляд, в "Возвращении в Египет" Владимир Шаров как никогда прежде показывает, во-первых, пандемический характер зараженности людей идеями, а во-вторых и в-главных, тщету человеческой мысли, отравленной ядом идей. Идеи владеют и порождаются не только большими мыслителями – религиозными лидерами, философами, великими бунтарями, государственными вождями – но и самыми простыми людьми. Воспринимая от "больших" то или иное идейное учение, "малые" мгновенно преобразуют его по своему вкусу и далее передают друг другу, стараются на низовом, личном уровне заразить близких мутировавшим штаммом учения.

Заразность идей чудовищна: всего нескольких слов достаточно, чтобы если не поселить идею в разуме здорового человека, то запустить в нем процесс искаженного мышления, продуктом которого станет еще одна – новая, очередная, равноценно безумная и убийственная – идея.

И все эти идеи в лучшем случае бесполезны. Они ни от чего не спасают и не защищают, каждая концептуализация человека и мира ошибочна, так как строится на недопустимых упрощениях и совершенно случайных аналогиях, ведущих к абсурдным, бредовым выводам, чье слишком активное претворение в жизнь не может вылиться ни во что, кроме насилия, горя и смерти. Всякая идея есть заблуждение – Шаров не проговаривает это прямо, но демонстрирует всем массивом "Возвращения в Египет". Николай Васильевич Гоголь II и его многочисленные собеседники на протяжении 700 страниц и так и этак вертят тему спасения от грехов через странничество и сопряженную с ней тему еврейского исхода, высказывают действительно оригинальные и неожиданные мысли, находят новые смыслы в событиях российской истории (они не могут не появиться, если ко всему подряд прикладывать лекало движения народа по пустыне между Египтом и Израилем), но в итоге приходят только к тому, что любую сову можно натянуть на любой глобус.

Россию можно воспринимать и как Египет, и как пустыню, и как Израиль, и как Небесный Иерусалим, во всяком происшествии увидеть и исход в Израиль, и пересечение Красного моря, и строительство Небесного Иерусалима, и даже возвращение в Египет, а во всяком государственном деятеле – и фараона, и Моисея. Можно в Ленине обнаружить Христа, в Великой Октябрьской революции – борьбу с царством Антихриста, в массовых репрессиях – заселение Небесного Иерусалима мучениками. А можно и наоборот. В этом состоит главное зло идей – они изначально ложны, а потому никакие их трансформации не могут привести к Истине, однако каждому зараженному идеей будет казаться, что именно он и только он Истины достиг. Избавления от этой заразы нет: ни сам человек не способен осознать, что заблуждается, ни кто-либо другой ему этого не объяснит, потому что все окружающие точно так же больны идеями. Выздороветь не выйдет, и даже физическая или психическая смерть носителя не всегда приводит к гибели его идеи: она сохраняется в документах – книгах, статьях, письмах, картинах, даже в архитектуре – и продолжает заражать других через годы, через расстояния. Чтобы спастись, нужно перестать думать чушь, но как перестать, если чушь так соблазнительна?

В предыдущих книгах Владимира Шарова этот пафос был несколько затемнен мощью писательской фантазии, предлагавшей читателю грандиозные истории, поражающие чудовищностью религиозно-философские теории и сад расходящихся Сталиных. В них было интересно следить за приключениями труппы актеров, 300 лет готовившихся ко второму пришествию, трансформациями русской философской мысли в зависимости от капризов клонов Жермены де Сталь, возведением над Волгой музыкально-хоровых храмов, борьбой чекистов против возвращения Веры Радостиной в дореволюционные времена, да просто за тем, как семья выживала на карусели в Абхазии – а в "Возвращении в Египет" этого почти нет, фирменных шаровских сюжетов о безумствах плоти очень мало (хотя история о родственнице Гоголя, решившей, что она лошадь, впечатляет), и потому ничто не отвлекает от безумств духа. Персонажи романа живут мирно, буднично, далеко от жерновов российской истории, после оттепельного освобождения из лагерей с ними ничего не происходит, и оттого беспрестанное жужжание мутирующих идей в их головах становится таким явным и таким нестерпимым. Ну какая разница, Россия – Египет или Израиль, движется народ в Землю Обетованную или возвращается к фараону? Никакой разницы нет, ничего от этих концепций не меняется. Но идеи продолжают плодиться, распространяться, подавлять разум и отравлять жизнь людей.

Что с этим делать, Шаров не знает. Оттого и печаль.

Наконец-то дочитал "Возвращение в Египет" В.Шарова. Тяжело далась она мне. Откладывал, возвращался, домучивал.
В целом, странная книга. Сначала я вообще не понимал о чем она. Авторская мысль, разбросанная по отрывкам писем металась и не находила осознанного выхода.
Много намешано и филологического, и историософского, и философского.
Можно, наверно, порекомендовать филологам, людям любящим Н.В.Гоголя, но никак не широкой публике.
Читается трудно, тяжело, практически невыносимо.
Большую книгу не возьмет.