Помни, на этих клистирах держится Австрия. Мы победим!
Про оригинальную историю своего первого соприкосновения с замечательным романом, я уже рассказывал в опубликованной на сайте истории. Это было первое прочтение книги, пусть неполное, поскольку книга сама была представлена в неполном виде - без обложки и титульного листа, и обрывалась где-то на 300 странице, но все же самое яркое. О том, что в детстве я с таким увлечение читал именно роман Гашека я узнал уже учась в институте, тогда настало время второго прочтения, на этот раз я успел дочитаться страницы до 400-й, а причиной прекращения чтения стал..., вы будете смеяться, призыв в армию. И только года через три-четыре после того, как я отдал долг Родине, я, наконец-то, смог получить удовольствие от самых последних страниц великого романа.
Вот такой, прямо таки, сказочный зачин - три раза начинал читать, пока не прочитал. А прочитав, окончательно полюбил эту книгу. Я понимаю, что природа юмора неоднородна, и у разных людей она может выражаться и проявляться по-разному, но для меня, пожалуй, нет более смешной книги, чем эта. Но, в том-то и дело, что она не просто смешная, она еще очень честная и умная. Хотя, возможно, я сейчас немного соврал, уже написав предыдущее предложение, я подумал, что дилогия Ильфа и Петрова про Остапа Бендера, не уступает по всем этим характеристикам роману Гашека, но уже ничего переправлять не буду, просто отмечу, что книги про Швейка и Бендера - лучшие образцы мировой сатирической литературы.
Сила "Похождений" в том, что они просто идеально показывают абсурдность окружающего мира, на мой взгляд, превосходя в этом плане даже Кафку. Знаю, многие со мной не согласятся, особенно фанаты последнего, ну так, как говаривал Островский устами одного из своих героев: "Одному нравится арбуз, а другому - свиной хрящик". Хрящик Гашека показался мне более ярким и оригинальным.
Абсурд окружает главного героя романа, да он и сам является самым лучшим носителем абсурда. Швейк ведет себя как правильный верноподданный и патриот, но автор так всё это подает, что читателем поступки героя воспринимаются как истинно идиотские. Столь же идиотскими и одиозными выглядят поступки всех, кто окружает Швейка, начиная с трактирщика Паливца и шпика Бретшнейдера и заканчивая подпоручиком Дубом и полковником Шредером.
Общий идиотизм рождает какофонию абсурда, в которой нет ни одной не фальшивой ноты, всё тонет в диком хаосе звуков, и тут читатель понимает, что единственным не идиотом, единственным человеком, кто здраво оценивает общий идиотизм, является он - тот самый Швейк, официально признанный идиотом. И такой приём только усиливает общую трагическую и беспросветную картину крушения великой империи, крушения целого мира, части цивилизации.
Я, может быть, глобальность всего того, что произошло с миром в годы Первой мировой, осознал именно читая Гашека. Здесь есть всё, вплоть до ярких иллюстраций ленинских тезисов о том, что "низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут управлять по-новому". "Тихий Дон" Шолохова и "Хождение по мукам" Толстого охватывают большие временные пласты, пытаются показать предпосылки трагических событий эпохи, дать им трезвую оценку, но "Швейк", при всей своей абсурдности, а может, благодаря ей, раскрывает всё это глубже и ярче.
Ведь то, что происходило в Праге и в австрийской армии по сути своей мало чем отличалось от того, что тогда же происходило в Париже, Берлине, Петрограде (был срочно переименован из Петербурга). Везде царил ура-патриотизм, шапкозакидательские настроения, поиск ведьм, полная анархия и неразбериха в военном управлении, безысходность и обреченность. Это книга не просто о чешском балагуре в австрийской армии, это книга о судьбе простого человека в условиях вселенского потопа.
Да, рискну обратиться к библейской тематике, и, возможно, с потопом я поторопился, там, все же, присутствует твердая сюжетная привязка, а вот с сожжением Содома и Гоморры параллели более очевидные. И когда высшая сила наказывает твоих современников и соплеменников сожжением и истреблением, и ты чувствуешь свою причастность к общей судьбе и обреченность, что может спасать от ощущения неизбежности - только здоровый юмор.
И Гашек спасается с его помощью сам, начиная писать свой сатирический роман и пытается спасти смехом своих читателей - "Спасись сам и тысячи спасутся вокруг тебя". В техническом плане Гашек использует практически все доступные инструменты: пародию, гиперболу, гротеск, карикатуру. Особенно ярко выглядят истории из жизни, которые по каждому удобному случаю рассказывает Швейк своим собеседникам, их в романе около 200, они выглядят как анекдоты, но часто в них обнаруживается более глубокий, не предполагавшийся изначально смысл.
Возможно, что в армейском окружении Гашека был балагур, подобный Швейку, возможно это и был сам Швейк, ведь у Гашека был сослуживец, которого так и звали - Йозеф Швейк, и поручик Лукаш (Лукас) тоже был, и даже фельдкурат Отто Кац был, правда, под другим именем. Так что ничего Гашек не выдумывал, он просто описал всё, что видел и знал в стиле шаржа. Кстати, по мнению исследователей творчества писателя, в романе есть и он сам под именем вольноопределяющегося Марека.
Напоследок хочу сказать о двух более поздних отражениях Швейка в русской литературе. Удачное отражение - это Василий Тёркин. У Тёркина от Швейка только юмор и балагурство, идиотизм он не унаследовал, и это правильно, ведь герой Твардовского воюет не за слабоумного императора, а за родную землю, и здесь не место карикатуре. А неудачное - Чонкин, написанный Войновичем, который как раз сделал ставку на идиотизм и карикатурность, но не смог подняться над описываемыми событиями, как Гашек, и показал совершенно надуманную и нелепую картину, в которой абсурд перестал быть абсурдом, превратившись в агрессивную пошлость и безграничный цинизм.
240 понравилось
