Смена

Люська шла сильно впереди, подгоняя; белизна её майки была для меня единственным опознавательным знаком во тьме. Тогда-то ко мне и пришла простая, как три рубля, идея. Просто ей проиграть за неимением козырей. Сказать себе: да, у меня нет и не будет таких ног. Да, я не могу говорить и пяти секунд, чтобы меня не перебили, а когда Люся открывает рот, повисает тишина. Да, она разрешает себе за день выкладывать триста сториков, где говорящую голову дублирует текст. И писать в конце каждого постав: «А как вы думаете?», «Согласны?». Да, она не стесняется повторить мою шутку чуть громче, чтобы все засмеялись. И списывать я, как она, не умею, хотя и говорю, что не списываю, потому что уважаю себя. И экзамен никогда с похмелья мне не сдать. потому что не умею я заменить знания обаянием. Как говорил Виктор Степаныч Черномырдин, «в харизме надо родиться».
Это было так просто, удивительно просто, что я даже остановилась посреди тропы. Боже, что за август. Жаркий, совсем оголтелый. В таком бы остаться навсегда.

Девочки наводили на меня больший ужас — настолько разумнее и осознаннее совершали они свои подлости. Их травля была не такой, как у парней, — жестче, изобретательнее, тактически более выверенной, оттого бьющей глубже и четче. И травля эта в «Чайке» воспринималась как норма. Здесь все пребывали в уверенности, что моральное изуверство неотделимо от детского лагеря так же, как тихий час, зарядка и дискотека. Дело житейское, говорили старожилы. Мол, так закалялась сталь. Трусили, блюли герметичность своего мирка, вмешиваясь в детские жизни брезгливо, по касательной. Как у хороших матерей, чьи дети курят, но сытые и в шапке.
А не нужна им сытость, и шапка не нужна, их бы просто послушать, разглядеть в них человека. Но так никто не делал.