Чорны лес

«Помогите мне кто-нибудь!»
Но беларуская пшеница не говорила на русском и потому никак не могла ему помочь.

Выйдя из самолета, Марийка начала тренироваться забывать. Она хотела забыть и свой родной город, и очертания родины, ее изломанный контур, и все, что было связано с тем местом. Она тренировалась забывать, как тренируются пловчихи. Мощно отталкивалась от воспоминания и скользила в воде, пока кромка события не расплывалась, не уходила в мутную синеву.

Марийка сама была почвой, тяжелой и кислой, внутри которой росла тревога. Не прирученное, утешенное, убаюканное таблетками чувство, а злая, одичавшая и отбившаяся от рук тревога. Эта тревога скручивала мышцы, как мокрую тряпку, выжимала из Марийки последние силы. Тревога была крепкой, напитанной слезами и кровью порослью, уходящей в самую сердцевину ее тела. Марийка думала о ней как о сорняке, как о кусте одуванчика: рубишь корень, а он исходит гадкой молочной сукровицей.

Моя речь словно глыба льда. Я беру долото и бью в одно и то же место, надеясь вытесать слово, которым я смогу описать произошедшее со мной. Я говорю: тревога. Я говорю: страх. Я говорю: отчаяние. Но на ледяной поверхности не появляется ни трещины, ни даже самого мелкого скола.

Когда я глубоко вдыхаю и открываю рот, я не могу закричать.

Вот что такое травма. Это пустота. Это невыразимость. Это всепоглощающее молчание.

Уезжать из города мама не хотела: везде плохо. Менять работу тоже не планировала: везде платят мало. Недовольство капало и капало, и внутри мамы росла зловонная злоба.

Чемодан падал на ступеньки с глухим звуком, так падает тело, так лопается кожа. Он переворачивался, клацал замком — и из него всё сыпалось, и сыпалось, и сыпалось. Влажные комья земли. Чернозем, который Марийка тащила на себе, чтобы сделать новую родину, вылепить ее из земли, тайком утащенной, выкраденной по ложечке из места, куда больше нельзя будет вернуться.