Странники в невообразимых краях. Очерки о деменции, уходе за больными и человеческом мозге

В отличие от рассказчика, изрядно озадаченного странным поведением Бартлби, критики, в которых у Мелвилла не было недостатка, всему нашли объяснение. Одни увидели в Бартлби стоика и жертву капитализма, другие – мятежного художника, раздавленного мещанской культурой, третьи – современного Христа, посланного на землю, чтобы искупить грехи своего начальника – вероотступника и гедониста. По одной из версий, он олицетворяет одиночество в абсурдной и бессмысленной вселенной, намекая на растущую обособленность людей в американском обществе.

В современном мире мы на все спешим навесить ярлык, и у Бартлби, родись он сегодня, наверняка диагностировали бы какое‐нибудь психическое или неврологическое заболевание. Его апатия, пассивность и замкнутость могут, несомненно, свидетельствовать о шизоидном расстройстве личности или расстройстве аутистического спектра. Но не будет ли это попыткой не столько разрешить загадку его поведения, сколько обернуть ее в блестящую упаковку многозначительных терминов?

Сегодня мы знаем, что разум и тело физиологически неразделимы. Разум, чем бы он ни был, есть уникальный сплав мозга, тела и окружающей среды, в которой мозг и тело сосуществуют. По мнению Дамасио, “корковые сети, от которых зависят чувства, включают в себя не только традиционно признанную совокупность структур мозга, известную как лимбическая система, но и часть префронтальной коры, а также, что особенно важно, участки мозга, которые фиксируют и интегрируют сигналы от тела”.

Эти сигналы, являющиеся физиологическими реакциями организма на приобретаемый опыт, учат нас отличать хорошее от плохого, безопасное от опасного. Называя эти реакции (такие как учащенное сердцебиение при волнении) “соматическими маркерами”, Дамасио утверждает, что они необходимы при выработке решений. В самом деле, чем больше мы узнаем о мозге, тем больше подтверждений находим тому, что мышление не свободно от влияния эмоций. Без предпочтений и чувств разуму пришлось бы выбирать из множества вариантов, каждый из которых выглядел бы не хуже и не лучше другого.

Либерман вообще считает, что внутреннее “я” человека – “самое коварное плутовство эволюции”, “тайный агент”, задача которого – сделать нас восприимчивыми к сознанию других людей, чтобы жить с учетом их мыслей и представлений. Коварство же заключается в том, что само “я” человека пребывает в непоколебимой уверенности, будто оно невосприимчиво к внешнему влиянию, тогда как на самом деле легко разрушается под тяжестью социального давления. Это происходит не только потому, что у нас есть потребность чувствовать себя частью сообщества, но и потому, что эволюция сделала человека “социальным животным”, чей мозг естественным образом впитывает в себя воззрения и убеждения других.

Когда в семье кто‐то заболевает раком, больной и близкие сострадают друг другу, разделяют взаимную боль, а значит, в какой‐то степени переживают это тяжкое испытание вместе. Деменция же обычно исключает возможность совместной регуляции. Больные часто не знают или отказываются признать, что у них тяжелое неврологическое заболевание, и, пусть и не по своей воле, погружаются в мир, куда их близким путь заказан. Близкие, безусловно, ощущают, как тяжело приходится в этом мире больным, а вот больные редко догадываются, какая ноша лежит на плечах их близких. Кто же может разделить с ними эту ношу? Увы, реальность такова, что близкие обречены на одиночество; не получая подтверждения подлинности своих чувств, они становятся так же неуравновешенны, как и те, за кем они ухаживают.

Человек – “ультрасоциальное животное” которому необходимо, чтобы другие люди видели мир таким же, каким его видит он. Эта потребность в общей реальности не только связывает людей, но и подтверждает подлинность их чувств, суждений и самоощущения. В отсутствие такого подтверждения нас охватывают разом физическое беспокойство и внутренние сомнения в том, достаточно ли мы знаем и правильно ли о себе думаем. Более того, эта потребность во взаимно согласованной реальности столь велика, что мы невольно переоцениваем степень совпадения наших мыслей и нашего восприятия с мыслями и восприятием других, особенно тех, кто нам близок. Поэтому, когда заболевший супруг или один из родителей вдруг погружается в свой мир – мир, отличный от нашего, – мы головой понимаем, что в этом виновата болезнь, но подсознательно все равно расцениваем их “уход” из нашей общей реальности как нарушение существовавшего между нами негласного договора.

Чтобы успешно ухаживать за заболевшими членами семьи, их близким необходимо каждый день сбрасывать с себя путы картезианского дуализма независимо от того, знают они о существовании этого философского течения или нет. Как им это делать, непонятно, особенно если учесть, что над вопросом о взаимоотношении разума и тела ломают головы крупнейшие мировые мыслители на протяжении вот уже двух тысячелетий. И что уж совсем невероятно, почему‐то предполагается, что они могут справиться с этой задачей в одиночку.

Итак, о мотивации наших поступков сознание узнает последним, но бесстыдно присваивает себе результаты чужого труда. Мало того, оно не только тщеславно, но и прожорливо: как уже отмечалось, сознательные процессы требуют гораздо больше энергии, чем бессознательные. Однако мы вынуждены мириться и с кичливостью, и с расходами, поскольку, как и любой крупной компании, нам без “гендиректора” не обойтись. При всех своих несовершенствах сознание остается ключевым игроком в урегулировании конфликтов между бессознательными процессами. Без него мы бы потеряли способность переключаться с одной мысли на другую или обдумывать несколько вещей одновременно – просто некому бы было вмешиваться, когда что‐то идет не так.
В здоровом мозге “гендиректор” может расслабиться, беспечно предоставив бессознательным процессам выполнять большую часть работы. Но когда мы говорим о мозге с нарушениями, аналогию Иглмена необходимо слегка развить. Несмотря на сбои в работе отдельных систем и потерю памяти, “гендиректор” не уходит в отставку. Напротив, он продолжает доказывать всем (и в первую очередь себе), что держит все под контролем. И как любой начальник, всегда находит, на кого возложить ответственность за свой провал.