Псоглавцы

Кирилл понял, что напоминает ему местная жизнь, все эти вымытые одноразовые тарелки. Это мир после ядерной войны, мир на руинах. Или жизнь бомжей на свалке. Кто они, обитатели деревни? Те же бомжи на свалке цивилизации. Но ведь и у бомжей на свалке есть какие-то жилища, а в них -- мебель, посуда, вещи, механизмы, даже аппаратура... У бомжей есть свои отношения, иерархия, правила... Примитивные, убогие, жалкие, страшные...
В Калитине разве не так же? Здесь свой владыка -- Шестаков, своя столица -- его особняк, своя работа -- в усадьбе, свой транспорт -- дрезина, свой энергоноситель -- торф, свой бог -- Псоглавец и своё великое прошлое -- зона.

Ноутбук симфонично вздохнул, просыпаясь, и на экране появился такой забытый и такой привычный флажок, разделённый на четыре квадрата: красный, зелёный, синий, жёлтый. И рядом, как "слава тебе, господи", -- "Microsoft Windows XP". Кирилл впервые почувствовал не умом, а шкурой, насколько справедливо это название -- "Окно".
Исчезла деревня Калитино, торфяные пожары, немая девчонка -- Кирилл купался и парил в большом мире, чья сложность была ему так понятна и так желанна. Он проверил почту, поглядел новости, пробежался по любимым сайтам, упиваясь обновлениями...

Diskobol: Что для вас основа русской деревни?

Paracels: В первую очередь общинность. Против неё и были направлены реформы Столыпина. Против Бунина, Чехова и Горького.

Missia: Эти господа ненавидели деревню. А Столыпин не прошёл.

Paracels: Ненависть классиков объясняется их буржуазностью, для которой общинность неприемлема. А Столыпин, скажем так, просто не успел. Колхозы и совхозы надолго «подморозили» разлагающееся тело деревни. Но Постановление Совмина от 1974 года о ликвидации малых деревень возобновило процесс и добило деревню.

Diskobol: Почему?

Paracels: Большие сёла не сельские общины, а маленькие города.

Missia: Гибель русской деревни — это Белов, Распутин, Астафьев.

Diskobol: Согласен абсолютно.

Valervl985: Я о том же, господа. Русской деревни как мира больше нет. То, что существует, деградировало. И мой опыт говорит, что культура этих остаточных сообществ — не культура сельских общин, а культура племён. Их надо изучать не по Проппу, а по Леви-Строссу.

Paracels: Очень неожиданная мысль.

тёмная, гулкая кубатура храма, тусклые росписи, красные лучи больного и дымного заката, верещание птиц в листве лип за досками окон. Язычники, раскольники, Псоглавцы… Всё это было какое-то чужое, ненастоящее, случайное, не ему, словно кришнаиты в метро. Эта деревня вырожденцев, этот убогий мир — они, конечно, существовали, но никому не были нужны, даже себе. У этого мира прошлое не имело никакой цены, потому что в настоящем оно присутствовало только постыдной и мучительной разрухой. Индийские священные коровы и то были реальнее и важнее.

Эти заброшенные торфоразработки казались Кириллу остатками погибшей цивилизации. Такое любят показывать в кино. А какая тут была цивилизация? Совок. Совок с его титаническими производствами, вроде этих гигантских карьеров на дренированном болоте, с его кривыми и громоздкими строениями, с его неуклюжими агрегатами и машинами, с его планетарным замахом и пренебрежением к человеку... Он погиб, этот великан. И на его руинах пришелец-герой в кино обычно сталкивается с той злой силой, что победила колосса.

Три-четыре десятилетия, и всё разваливается Три-четыре  десятилетия — срок одного поколения. Мысль, идею сохраняет в себе общество, бесконечно воспроизводя недолговеч-  ные и тленные формы. И с таким способом существования  мысль всегда живая, всегда — гребень волны, а не глубины  океана, всегда отбирается лучшее, максимально насыщенное информацией. Выходит, что деревянное зодчество  это архивация усложняющегося мира каждым новым поколением. Если в Европе её наследие — огромное множество  файлов от разных поколений, то в России — один и тот же  файл, который вечно в работе. Приходит поколение, этот  файл разворачивает, правит, немного дополняет, архивирует. Потом следующее поколение опять разархивирует  тот же файл, опять правит, опять дополняет, опять архивирует. И так далее. Такое количество работы над одним  и тем же файлом превращает этот файл во что-то вроде намоленной иконы, которая способна творить чудеса.