Отслойка

Потому что ребенок — это физическое ощущение будущего в своем теле. Как только этот персонаж селится в утробе, он сразу же обрастает историями, переживаниями, надеждами и даже разочарованиями.
Мы  представляем, мальчик это или девочка, каким будет этот человек… Сильный, тучный, эмоциональный, слишком доверчивый? Мы видим его первые шаги, утренники в садике, свадьбу. Любая мать начинает говорить с ребенком в утробе, это ведь даже более нормально, чем мысленно говорить с собой. <... > Ребенок сеет тысячи надежд и фантазий в душе матери, как ветер, приносящий семена сорняков в степи. И ни одна сила на свете не способна разом их все выкорчевать.

Именно поэтому я не хожу в государственную женскую консультацию и поликлинику. Не из-за пожелтевшего потолка, бог с ним. Каждое слово, которое произнесла медсестра, почему-то больно кололо. Ну пусть не больно, но неприятно. То самое «неприятно», которое испытываешь, когда берут кровь из пальца, когда делают татуировку, когда тебе наступили на ногу в баре. Но этого самого «неприятно» до сих пор я могла избежать за разумную сумму денег. И сейчас была уверена в том, что ни в чем не виновата перед медсестрой. И в то же время понимала. что сейчас никакие деньги или имя не помогут мне. Помогут ли удача или Бог, тоже не знала.

Я много знаю женщин — глав семьи. Они робко молчат при муже и не оспаривают его мнение на публике, но и мужья, и сами они понимают, «кто в доме хозяин». Раздражает меня в этой ситуации то, что в обществе в таких случаях смеются над мужчиной: недомужик, подкаблучник, — но почему-то никто при этом не восторгается женщиной. Никто не говорит, что она работает, обеспечивает семью, готовит, убирает, выглядит на все сто, читает, учится, заботится о родителях мужа и своих — и все еще не съехала с катушек. Это воспринимают как норму: как же иначе? Иначе она была бы несостоятельной. А мужчинам достаточно того, что у них есть член, а когда от него отрезают кусочек, то устраивают пиршество и зовут родственников. А особенности женской физиологии — это грязно и не для разговора за столом

Судьба казахского сложилась незавидно. В советское время, если ты хотел кем-то стать и кем-то быть, говорить нужно было по-русски, чисто и без акцента. Образование, радио, телевидение были на русском. Мои родители говорили по-русски, хотя папа так же хорошо владел и казахским. Но литературный казахский был вытравлен, раскулачен, расстрелян и выдворен по лагерям. Крох бывшей образованной элиты было слишком мало для сохранения литературного наследия. Приезжие говорили на другом казахском: простом, бытовом, да и тот травили как тараканов, как чуму. А потом, когда СССР не стало, оказалось, что мы нация, лишенная своего языка. А вернуть язык — сложнее, чем поднимать целину. Это вопрос менталитета, культуры и не одного поколения.