Маленький друг

- Тебе не скучно спать?

• Мне скучно, когда я не сплю.

- Ну, мама, я не понимаю, почему Алисон не может говорить "ненавижу", - вступилась Харриет. - "Ненавижу" - совершенно нормальное слово.

• Это невежливо.
• А в Библии оно постоянно употребляется. Господь ненавидит это, Господь ненавидит то, он практически на каждой странице что-нибудь ненавидит.

— Да потому, что так устроен мир, — сказала Эдди. — Жизнь всегда заканчивается смертью.

• Меня тошнит от такого мира.
• Знаешь, миру на это глубоко наплевать.

Кто жалеет себя, тот всегда одинок, потому что места другому в его сердце нет.

Ей не нравились детские книжки, в которых дети взрослели, потому что это самое "взросление" (что в книжках, что в реальной жизни) всегда означало, что герои самым непонятным образом скучнели прямо на глазах ; ни с того, ни с сего мальчики и девочки ради какой-то глупой любви забрасывали все приключения, женились, обзаводились семьями и начинали вести себя как тупые коровы.

Знаешь, о чем Томас Джефферсон писал в своем письме Джону Адамсу, будучи уже стариком? О том, что большинства вещей, которых он боялся в жизни больше всего, так и не произошло. «Какую высокую цену я заплатил за несчастья, которые так и не случились со мной».

С раннего детства Харриет развивалась не так, как, по мнению Кливов, должна развиваться девочка. Она дерзила бабушке и теткам, презирала сказки, предпочитая им исторические романы о походах Чингисхана, и доводила мать до слез своим упрямством.

Её безмерно раздражала произошедшая в Маугли перемена: из супергероя, живущего с волками и палящего усы тигру, он вдруг превратился в полного идиота, тоскующего о цивилизации и вдобавок влюблённого в какую-то дуру.

— Правда я была хорошей, мамочка?
— О да, детка, просто чудесной. — И это была чистая правда, Харриет была сущим ангелом, пока не научилась разговаривать.

Харриет с неприязнью вспомнила об окружающих ее взрослых. Их всех, так или иначе, жизнь забила настолько, что они не желали сопротивляться ее свирепым атакам. «Это Жизнь!» — говорили они. «Это Жизнь, Харриет, вырастешь, сама поймешь, что это так».

Так вот, она не собиралась ждать, пока вырастет и эта самая Жизнь закует ее в оковы с ног до головы. Она будет действовать сейчас, пока ее чувства не остыли, пока выдерживают нервы и пока у нее есть опора — ее собственное гигантское одиночество.

Да ну что ты, говорила ей мать или Ида, когда она им это показывала. Не глупи. Так всегда и было.
Как - так? Она не знала. Во сне или наяву мир был коварным местом: непрочные декорации, крен, эхо, игра света. И все это сыплется солью сквозь ее немеющие пальцы.

Говорят, что смерть — это счастливый берег.

Можно бежать вперёд - и добежать до дома, но назад - назад уже не убежишь, ни на десять минут, ни на десять часов, ни на десять лет или дней. А это, как говорит Хили, невезуха. Невезуха, потому что Гарриет хотелось бежать только назад, потому что сейчас ей хотелось только одного - убежать в прошлое.

– У тебя мама померла?
Гарриет помотала головой. В зеркале шофер вскинул бровь.
– Мама, говорю, померла?
– Нет.
– Ну и все, – он щелкнул зажигалкой, – тогда нечего и реветь. Он закурил, захлопнул зажигалку и выдохнул в окно длинную струйку дыма.
– Только тогда и узнаешь, – сказал он, – как оно, когда по-настоящему тоскливо.

«Пойду жить в библиотеку». Такая перспектива ее подбодрила, она представила себя при свете свечей, сидящей за столом перед огромными раскрытыми фолиантами...

Внутри нее кололись и царапались старые воспоминания: ее обиды, неблагодарность, все слова, которые теперь не возьмешь назад.

Это её обеспокоило — действительно, человек, не видящий смысла жизни, мог легко погибнуть от депрессии...

Как странно устроен мир: люди сажают сады, играют в карты, ходят по воскресеньям в церковь, отправляют посылки с одеждой в Китай — и для чего? Только чтобы потом упасть в ту же самую черную пропасть?