Бронепароходы

Что за жизнь беспощадная!.. Зато вечер - ангельский. И облака в лазоревой нежности такие цветные и яркие, словно выросли в райском саду: белые, рыжие, сизые, малиновые, золотые...

- Иногда я не верю в твое великодушие... - Иногда я и сам в него не верю.

Меньше брехни, больше работы!

...душа расцветала наивной детской верой, что впереди - только счастье.

Кaждый чeлoвeк в душe нeмнoгo бeлый, нeмнoгo крacный, и грaждaнcкaя вoйнa бeзжaлoстнo рвёт душу пoпoлaм. A ecли ты нe пoзвoляeшь вoйне рaзoрвaть ceбя и уничтoжить, тo ты — прoтив вceгo мирa. Знaчит, нужнo cражaться в oдинoчку.

Федя стоял в рубке рядом со штурвальным матросом Буракиным и смотрел на мягкие горбы Жигулей. Он наскучался по своему делу, по реке, по родным изгибам сказочных круч Девичьей горы и Молодецкого кургана... Колёса парохода рыли волжскую гладь, словно горстями прижимали воду к сердцу.

Если бы не гражданская война, он наверняка женился бы на Кате. Наверняка был бы счастлив. Наверняка сделал бы прекрасную карьеру и со временем заменил бы Дмитрия Платоновича в руководстве компании. Из капитанов - в собственники пароходства... Но обрёл бы он себя? Сумел бы ощутить личную силу, а не силу огромного предприятия?.. Зато сейчас он знает, что выдержан и настойчив. Умён и предприимчив. Что его успех - это его заслуга, а не удача и не чужая милость.

Закат догорал, Волгу заволакивали синие сумерки.

О флибустьерах писал Стих Гумилёв. Честолюбивый до бешенства, храбрый до безумия и неверный как бог. Великий поэт. Благородный подлец.

На всех пароходах и пристанях Волги, Камы и Оки время было установлено нижегородское. От местного, пермского, оно отличалось на 46 минут.

В тёплой истоме просторного июльского вечера с борта парохода обстрел казался каким-то ненастоящим, а гибель - невозможной.

Вы должны понимать значение нефти для нашей борьбы.

Ветер с Камы трепал волосы и одежду приговорённых. Эти люди не верили, что их сейчас убьют, - но ведь знали, куда их переправляют.

Война, которая издалека выглядела противоборством идей и общественных сил, вблизи была хаосом тупых и беспощадных ударов, ломающих, калечащих и уродующих то, что не имело никакого отношения к идеям и общественным силам, точно бушевал вусмерть пьяный великан, который забыл, из-за чего напился.

— Нет ни чудес, ни богов, мой юный лоцман.
Федя поколебался.
— Мне дедушка ещё говорил, — всё-таки ответил он, — думай что хочешь, но тайну не отрицай.

Божья колесница с дороги не сворачивает, и весна не замечала истории.

И рваться к власти мог только тот, кто в душе раб. Рабам там и вправду было хорошо.

Хамзат Хадиевич навалился плечом на край окопа, словно хотел толкнуть Землю, попятить её и вернуть обратно такое близкое время: неужели нельзя отчаянной силой своей любви проломить настоящее, как первый тонкий лёд, и окунуться в недавнее прошлое, как в воду под этим льдом?.. Но время было самой прочной материей на свете, и его слой толщиною даже с крыло бабочки был крепче крупповской брони.

В этой тихой обыденности предстоящего зла и заключался подлинный ужас.

Такие мальчики, как Алёша Якутов, должны жить. Иначе таким мужикам, как Хамзат Мамедов, жить незачем.