Анналы. История

После этого рассматривался вопрос о смягчении закона Папия и Поппея, введенного престарелым Августом в дополнение к Юлиеву закону об ограничении прав не состоящих в браке и направленного также к усилению притока средств в государственную казну. Однако супружества не стали от этого чаще и детей рождалось не больше, чем прежде, так как против желания оставаться бездетными эта мера оказалась бессильной Но зато росло число тех, кому угрожала опасность, – ведь каждая семья по навету доносчиков могла подвергнуться разорению, и если раньше она страдала от порчи нравов, то теперь – от законов. Это и побуждает меня подробнее рассказать о первых начатках права и о том, каким образом мы дошли до такого бесконечного множества всевозможных законов.

Насколько божественный Август был счастлив в делах государственных, настолько же был он несчастлив в семейных своих обстоятельствах из-за распутного поведения дочери, а потом внучки, которых он удалил из Рима, наказав их любовников смертью или изгнанием. Присвоив этому столь обычному между мужчинами и женщинами проступку грозные наименования святотатства и оскорбления величия, он отступал от снисходительности предков и своих собственных законов. Но об исходе остальных дел этого рода и прочих событиях того времени я буду рассказывать, лишь завершив начатое, если только жизнь моя продлится и я смогу взяться за другие работы.

Вителлий был убит; война кончилась, но мир не наступил. Победители, полные ненасытной злобы, с оружием в руках, по всему городу преследовали побежденных; всюду валялись трупы; рынки и храмы были залиты кровью. Сначала убивали тех, кто случайно попадался под руку, но разгул рос, вскоре флавианцы принялись обшаривать дома и выволакивать укрывавшихся там. Любого, кто обращал на себя внимание высоким ростом или молодостью, будь то воин или житель Рима, тотчас же убивали. На первых порах победители еще помнили о своей вражде к побежденным и жаждали только крови, но вскоре ненависть отступила перед алчностью. Под тем предлогом, что жители могут скрывать у себя вителлианцев, флавианцы запретили что-либо прятать или запирать и стали врываться в дома, убивая всех сопротивлявшихся. Среди самых бедных плебеев и самых подлых рабов нашлись такие, что выдали своих богатых хозяев; других предавали друзья. Казалось, будто город захвачен врагами; отовсюду неслись стоны и жалобы; люди с сожалением вспоминали о наглых проделках солдат Отона и Вителлия, вызывавших у них в свое время такую ненависть.

"... он (Тиберий) уже восстановил закон об оскорблении величия, который, нося в былое время то же название, преследовал совершенно другое: он был направлен лишь против тех, кто причинял ущерб войску предательством, гражданскому единству — смутами и, наконец, величию римского народа — дурным управлением государством; осуждались дела, слова не влекли за собой наказания.

Немного спустя претора Вифинии Грания Марцелла обвинил в оскорблении величия его квестор Цепион Криспин ... его он изобличал в поносных речах против Тиберия — неотвратимое обвинение, так как, выбрав из характера Тиберия самое мерзкое, обвинитель передавал это как слова обвиняемого. И так как все, о чем он говорил, было правдой, казалось правдой и то, что это было сказано обвиняемым. К этому ... добавил, что свою собственную статую Марцелл поставил у себя в доме выше, чем статуи Цезарей, и что, отбив у другой статуи голову Августа, он заменил ее головою с лицом Тиберия. Выслушав это, Тиберий до того распалился, что, нарушив обычное для него молчание, заявил, что по этому делу открыто подаст свое мнение, подкрепив его клятвою, чтобы побудить и остальных поступить так же, как он. Но тогда еще сохранялись следы умиравшей свободы. И Гней Пизон на это сказал: "Когда же, Цезарь, намерен ты высказаться? Если первым, я буду знать, чему следовать; если последним, то опасаюсь, как бы, помимо желания, я не разошелся с тобой во мнении"

При Тибе­рии, при Гае и при Клав­дии мы пред­став­ля­ли собой как бы наслед­ст­вен­ное досто­я­ние одной семьи; заме­ной сво­бо­ды будет то, что мы начи­на­ем выби­рать. Теперь, когда прав­ле­ние Юли­ев и Клав­ди­ев кон­чи­лось, гла­ва государ­ства будет усы­нов­лять наи­бо­лее достой­но­го. Разум не игра­ет ника­кой роли в том, что чело­век родил­ся сыном прин­цеп­са, но если государь сам изби­ра­ет себе пре­ем­ни­ка, он дол­жен дей­ст­во­вать разум­но, дол­жен обна­ру­жить и неза­ви­си­мость суж­де­ния, и готов­ность при­слу­ши­вать­ся к мне­нию дру­гих. Пусть сто­ит перед тво­и­ми гла­за­ми судь­ба Неро­на, кото­рый так гор­дил­ся про­ис­хож­де­ни­ем из семьи, дав­шей Риму длин­ный ряд Цеза­рей. Его низ­верг­ли не Вин­декс со сво­ей без­оруж­ной про­вин­ци­ей и не я с моим един­ст­вен­ным леги­о­ном, а соб­ст­вен­ная чудо­вищ­ная жесто­кость и соб­ст­вен­ная страсть к наслаж­де­ни­ям [...]

[...] уда­чи под­вер­га­ют наш дух еще более суро­вым испы­та­ни­ям, ибо в несча­стьях мы зака­ля­ем­ся, а сча­стье нас рас­слаб­ля­ет. Конеч­но, сам ты сохра­нишь нетро­ну­ты­ми луч­шие чело­ве­че­ские свой­ства: твер­дость души, любовь к сво­бо­де, вер­ность дру­зьям; но дру­гие сво­им рабо­ле­пи­ем погу­бят их. Появят­ся пре­смы­ка­тель­ство, лесть и то, что вер­нее все­го отрав­ля­ет вся­кое искрен­нее чув­ство, — свое­ко­ры­стие. Мы с тобой раз­го­ва­ри­ва­ем сей­час откро­вен­но и пря­мо, но дру­гие обра­ща­ют­ся ско­рее не к нам, а к поло­же­нию, кото­рое мы зани­ма­ем. Ведь давать госуда­рю пра­виль­ные сове­ты — вещь труд­ная, а согла­шать­ся с каж­дым, кто стал прин­цеп­сом, мож­но, ниче­го не пере­жи­вая и ниче­го не думая.