Труды и дни Михаила Красильникова. Дневники 1951–1956 годов

Два года не видел такого грубого фарса, участником которого вчера я был. Вызвали меня и Юрку на заседание партбюро факультета. Ожидал чего угодно, ожидал, что даже выгонят снова если соберут материалы о нашем поведении за эти два года. Но чтобы из од ной истории с Хикметом извлечь выводы, подобные вчерашним, надо обладать каким-то сверх-«благонамеренным» и притом больным воображением. Начали с вопросов. С серьезным видом спрашивали — что мы знаем о Пикассо? Таким примерно тоном, как будто говорили — что побудило вас совершить убийство? Или что-нибудь в этом роде.

Провокацией оказался вопрос о живописи (причем долго пытались приписать нам противопоставление Матисса и Пикассо Герасимову. Мы сказали, что считаем мнение Хикмета неправильным. Сразу раздалось умозаключение: «Они несогласны!» Скажи мы, что согласны, было бы еще хуже).

Желать славы (а я ее все-таки желаю) и не уметь сделать ничего для ее приближения что может быть обиднее. Боюсь выродиться в морального дегенерата, тем более что моральных устоев у меня почти никаких, я готов оправдать даже преступника. Равнодушный объективизм у меня его не было в 1947 году. На отчаянные шаги я неспособен, медленным прозябанием я могу идти только в могилу и никуда больше. «Время, что ли, у нас такое?» Не время виновато, виноват я сам. И зло берет на весь мир почему я родился без музы кального слуха, без голоса, без поэтического дара, без желания сделать что-либо. Но ведь я равнодушен чуть ли не ко всему на свете! Что для меня поэт, художник, композитор, ученый к ним у меня ничего нет, кроме зависти да, пожалуй, легкого недоумения почему я не такой, как они? В чем же, наконец, причина? Нет ответа и не надо. Ладно. Огорчение более конкретное зачем написал столько «стихов» Лиле? Подумают, что я правда что-нибудь о себе мню как о поэте? Но это невозможно. Я поэт? Юрка оказался более умным, он ни строки не написал. И Горшков не написал.

Дурак я. «От стихов и водки пьян».
Кто я узнать бы!

Вчера произошел со мной и Толькой один подлый случай. Пи- сать о нем и то, не хочется. Поехали мы вечером на Невский, выпили по сто грамм и мирно прогуливались в настроении самом прекрасном. Обгоняем двух ребят, бывших навеселе. Один из них говорит, обращаясь или ко мне, или к Тольке: «Дурак». Толька ему ответил тем же. Остановились. Я вижу, что дело плохо (ребята по обличью типичные скобари), начал извиняться перед ними. Он еще фамильярно провел мне по носу. Толька негодовал, когда они отошли. Посовещались и решили вернуться, догнать их и по возможности избить. Но не тут-то было. Встретили уже не двоих, а целую кодлу... А на душе до сих пор осадок от этого.