В течение тех нескольких минут, которые Октав провел один, поджидая Кампардона, все его существо прониклось благоговейной тишиной лестницы. Он перегнулся через перила, вдыхая идущий из вестибюля теплый воздух, потом поднял голову и стал прислушиваться, не доносится ли сверху какой-нибудь шум. Но на лестнице царило безмолвие буржуазной гостиной, огражденной от малейшего шороха извне. Казалось, что за блестевшими лаком дверьми красного дерева скрыты целые бездны добродетели.

Кому нужны эти вечные революции? Разве свобода не завоевана уже?

И ненависть к новым идеям, страх перед народом, который потребует своей доли, умеряли либерализм этих сытых буржуа.

Она чувствовала себя за инструментом, как искусная наездница на лошади.

Зажечь огонь в ее серых глазах могла лишь музыка, которую она любила с болезненной страстностью, живя только ею и не ведая иных желаний, ни духовных, ни плотских.

Она никому не завидовала, у нее для этого не хватало ни воли, ни сил.

- Сами увидите, мой друг: как поживете на свете, так запоете ту же песню, что и все.

- Что поделаешь… И на солнце есть пятна…

Разврат не лечат, его вырывают с корнем.

Дело не в стоимости подарка, а в добром намерении.