Вайнахт и Рождество

Бабушка отобрала у меня плитку и стала искать, куда бы ее спрятать. Почему у всех старых людей это прямо болезнь какая-то — прятать самое вкусное? Разве шоколад станет вкуснее, если полгода полежит? Какая от этого радость? Радость — это сразу съесть и не мучаться. А так будешь ходить, как дурак, и думать: вот лежит шоколад, а съесть нельзя. Это не радость, а горе.

Мне стало стыдно, и я отвернулся от себя на другой бок. И заснул.

— Заходи, гранатометчик, сейчас греться будем. Чаю хочешь?
— Нет, — сказал я. Мама велела мне отказываться от еды, когда предлагают.
— А я буду, — сказал Иван Ильич и поставил чайник на печку. — А еще у меня сухари есть. И мед. Любишь?
Конечно, люблю! Но если я скажу «да», он меня угостит. А мама не разрешила. А если «нет», то это обман. Тоже нехорошо. И я сказал:
— Немного люблю.
Иван Ильич засмеялся:
— «Немного люблю»? Ну, хорошо. Тогда я тебе немного дам. Договорились?

Я про Валины часы маме все уши прожужжал — так она говорит. Вырастешь, будешь работать, купишь себе такие же, сказала мама. Тоже мне, успокоила. Когда вырасту, старость наступит. А зачем в старости часы? В старости уже неинтересно.

Почему взрослые все время любят говорить «ты уже большой», а сами шепотом переговариваются, чтобы ты ничего не понял? А спросишь – так сразу «не твоего ума дело».

Они были разные, а глаза у всех одинаковые. Не знаю, как сказать… Будто люди еще жили, а глаза уже умерли.