Ибо мы грешны

Ты обречен продолжать превращаться в худшие версии всех, кто причинил тебе боль.

Ты никогда не смогла бы причинить мне боль так, как я этого хочу.

Страдание — это упражнение в одиночестве. Породниться с кем-то — значит лишиться тех сил, которые одиночество тебе дает; притупить родной горький привкус пустой сладостью.

— Я недавно таракана в ванной застукала.

— Очень по-кафкиански.

— Почему ты всегда задаешь вопросы таким тоном, будто даже не спрашиваешь?

— А почему ты никогда не отвечаешь.

— Может, если бы я понимала, что ты реально спрашиваешь, я бы что-то говорила в ответ — а ты ведь просто что-то… произносишь. Без чувства. Без интонации.

Вцепившись в край раковины, пристально вглядываясь в незнакомца в зеркале, я пытаюсь заставить себя заплакать. Я хочу чувствовать слезы на своем лице. Я хочу знать, что я все еще реален, что за душой у меня что-то еще осталось.

Я снимаю очки и смотрю на свое невзрачное отражение, силясь узнать человека, глядящего на меня. Возникает смутное желание примирить его с тем человеком, которым я когда-то был.

Я бы хотел, чтобы ты всегда была рядом и говорила мне, что я должен чувствовать.

Банальная до неприличия красота.

Люди редко ко мне обращаются. Может, все просто заняты. А может, все дело в том, что я всем всегда кажусь «нелюдимым» и «жутким». Даже уборщик, приятный и дружелюбный пенсионер, ветеран Вьетнама, которого тут все любят, избегает меня — будто вместо головы у меня осиное гнездо или что-то вроде того. С виду — пустое, но в любой момент из жерла, того и гляди, повалят неправильные пчелки. Злые и кусачие.

Драматизм — национальная американская черта и даже, сверх того, конвенциональная.

Ненавижу иметь дело с женщинами. Вечно им что-то не так.

Хотя чего уж там… ненавижу иметь дело с людьми. Вечно им что-то не так.

Некоторые запросы — в том числе не вполне здоровые — стало слишком легко удовлетворять, и это автоматически перевело их в норму; значит, на смену им должны прийти новые извращения, еще больше попирающие зыбкие границы дозволенного.

Ты делаешь вид, что хочешь быть таким же бесчувственным и неживым, как труп, но у тебя это не получается. Все в твоей жизни связано со смертью… но не ты сам. Ты жив. И, сдается мне, сам этого не осознаешь. Ты — живой человек.