Штурм и буря

Слабость - это маска. Надевай ее, когда люди хотят убедиться в твоей человечности, но не в том случае, когда ты действительно ее чувствуешь.

Когда люди говорят "невозможно", чаще всего они имеют в виду "маловероятно".

Все великие дела начинаются с плохих затей.

— Ваше высочество...
— Николай, — перебил он. — Но я также отзываюсь на "милый" или "красавчик".

Самый простой способ разозлить кого-то, это сказать ему, чтобы успокоился. 

— Я вот думаю, ты безумец или глупец?
— У меня много достоинств. Одно и не выберешь.

Чем меньше говоришь, тем весомей твои слова.

— Мир меняется, – ответил Николай со стальными нотками в голосе. – И мы меняемся вместе с ним, иначе в память о нас не останется ничего, кроме пыли.

Не спорь. Никогда не отрицай. Отвечай на оскорбления смехом.

- Почему бы тебе не оставить меня в покое?

• Но тогда я останусь один.

— Ты хоть иногда бываешь серьезным?
— Стараюсь этого избегать. В противном случае жизнь была бы слишком утомительной.

Вол чувствует груз ярма на шее, но чувствует ли птица вес своих крыльев?

— И я известен своим иммунитетом к печальным историям. Так что, если в ней нет ни одной говорящей собаки, я не желаю ее слушать. Ну, и?
— Что "ну, и"?
— В ней есть говорящая собака?
— Нет, — огрызнулась я. — В ней есть будущее королевства и всех его жителей.
— Вот досада.

Не важно, кто ты. Важно, что ты можешь сделать

— Знаешь, в чем беда героев и святых, Николай? – спросила я, закрывая книгу и направляясь к двери. – Они всегда погибают.

— Твой друг, похоже, любит веселиться.
— Он всегда был таким. Бросьте его в лагере фьерданских убийц, и через час они вынесут его на плечах. Этот цветочек расцветает везде, где бы его ни посадили.
— А ты?
— А вот я сорняк.
— Мне нравятся сорняки. Они умеют выживать.

Мир меняется. И мы меняемся вместе с ним, иначе в память о нас не останется ничего, кроме пыли. 

Все великие дела начинаются с плохих затей.

- Почему с тобой всегда так много проблем?

• Мне нравится думать о себе как о восхитительной девушке с невероятно сложным характером.

– А что насчет тебя, Штурмхонд? Откуда ты?
Корсар ухмыльнулся. И вновь у меня возникло чувство, что с его лицом что-то не так.
– Моя мать была устрицей, – подмигнул он. – А я – жемчужина.
Затем он пошел прочь, фальшиво насвистывая какую-то мелодию.