Цитаты из книги Мое пост-имаго

— Сложнее увидеть то, что находится к нам ближе всего.

Эти мрачные мысли выдавливали невидимыми поршнями из души все хорошее.

Доктор Доу придерживался мнения, что если ты несмышленый ребенок, это не является оправданием, чтобы нарушать общественный покой.

Доктору мучительно захотелось остаться дома, в удобном кресле у камина, в компании тостов, кофе и романа «Семнадцать миль на запад в сторону вчера».

Шарфы доктор не любил – было в них, по его мнению, что-то неизящное, неаккуратное. То же касалось и «Самозавязывающихся шарфов Хоффа». И хоть это новомодное изобретение считалось «выбором настоящего джентльмена», в понимании Натаниэля Френсиса Доу, своим легкомысленным видом оно не отличалось от старых, обычных, шарфов.

Знание, быть может, и свет, но газ все же стоит денег, в то время как здешние профессора – народ небогатый и бережливый.

Здесь невыносимо шумно, нестерпимо людно и невероятно тесно.

Общество не приемлет очищенного от шелухи разума, оно пытается загнать его обратно в куколку, а если не получается, запирает в клетке, сжигает, травит газом. Лучшее, что имаго может сделать, если хочет выжить, — это замаскироваться: как следует прикинуться куколкой и повиснуть на жерди среди сотен точно таких же куколок.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу этих существ, – сказал доктор, сев за стол.

– Пчел?

– Домашних питомцев. Мне с головой хватает и одного.

– Ну же, дядюшка, – хмыкнул Джаспер, сделав вид, что не понял, о ком речь. – Экономки вовсе не питомцы.

– Профессор боялся этой, – сказал Джаспер, – перелюстрации… перлюстрации. Что это такое?

Мистер Пиммз пояснил:

– Это вскрытие корреспонденции либо нечистыми на руку работниками почтовых служб, либо различными лицами, которые не являются адресатами.

Их спешно и весьма почтительно (на языке доктора Доу это называлось «мармеладное лицемерие») повели через широкий коридор, стены которого были сплошь увешаны головами различных животных

У бабушки ведь невероятно скучно! Бесконечные унылые правила, которые даже нет желания нарушать, – не то что забавные и причудливые строгости дядюшки, которые нарушать одно удовольствие.

В лучшие времена бордовый, а ныне бурый паровоз отчаянно не походил на те миленькие блестящие модели, которые продавались в лавках игрушек. Кривобокие горбатые трубы, черные от копоти окна, название на боку едва угадывалось под толстым слоем ржавчины. Неприятный и вызывающий горький привкус во рту, одним своим видом он напоминал прокуренного насквозь дедушку, валяющегося на постели любимого внука в алкогольном обмороке.

– Всего лишь резное полено! Хоть и не обделенное очарованием!

– Ты немного, совсем чуть-чуть сошла с ума, да, мамочка? Женщины все слегка сумасшедшие, как однажды сказал мой…

Она внезапно почувствовала, как ужас… нет, не отступил – он приобрел иную форму. Липкую, вязкую, холодную

– Я вырежу твое лицо, словно картину из рамы. Как тебе такая игра? Что, дружок, не ожидал такого?! Ты наивно думал, что твой глупый папочка купил тебе что-то необычное, что-то особенное в лавке игрушек мистера Гудвина?! Что ж, ты был прав. Я не какая-то там банальность. Я! Нечто! Особенное!

А еще он рассказывал о каких-то жутких тварях, которые порой посещали Хозяина. Это были то ли черви, то ли спруты, сотканные из чернил.

– Да! И они носят людей как костюмы! Хотя, может, я это и выдумал. Не помню точно!

Тут на лестнице раздался топот, и вприпрыжку в гостиную спустилось растрепанное и немного сопливое русоволосое существо в шерстяных гетрах, клетчатых бриджах на подтяжках и криво застегнутой рубашке. Соскочив с последней ступеньки, существо со смехом и радостным визгом «Папа пришел! Папа пришел!» ринулось в прихожую.