Цитаты из книги Мое пост-имаго

Шарфы доктор не любил – было в них, по его мнению, что-то неизящное, неаккуратное. То же касалось и «Самозавязывающихся шарфов Хоффа». И хоть это новомодное изобретение считалось «выбором настоящего джентльмена», в понимании Натаниэля Френсиса Доу, своим легкомысленным видом оно не отличалось от старых, обычных, шарфов.

Знание, быть может, и свет, но газ все же стоит денег, в то время как здешние профессора – народ небогатый и бережливый.

Здесь невыносимо шумно, нестерпимо людно и невероятно тесно.

Общество не приемлет очищенного от шелухи разума, оно пытается загнать его обратно в куколку, а если не получается, запирает в клетке, сжигает, травит газом. Лучшее, что имаго может сделать, если хочет выжить, — это замаскироваться: как следует прикинуться куколкой и повиснуть на жерди среди сотен точно таких же куколок.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу этих существ, – сказал доктор, сев за стол.

– Пчел?

– Домашних питомцев. Мне с головой хватает и одного.

– Ну же, дядюшка, – хмыкнул Джаспер, сделав вид, что не понял, о ком речь. – Экономки вовсе не питомцы.

– Профессор боялся этой, – сказал Джаспер, – перелюстрации… перлюстрации. Что это такое?

Мистер Пиммз пояснил:

– Это вскрытие корреспонденции либо нечистыми на руку работниками почтовых служб, либо различными лицами, которые не являются адресатами.

Их спешно и весьма почтительно (на языке доктора Доу это называлось «мармеладное лицемерие») повели через широкий коридор, стены которого были сплошь увешаны головами различных животных

У бабушки ведь невероятно скучно! Бесконечные унылые правила, которые даже нет желания нарушать, – не то что забавные и причудливые строгости дядюшки, которые нарушать одно удовольствие.

В лучшие времена бордовый, а ныне бурый паровоз отчаянно не походил на те миленькие блестящие модели, которые продавались в лавках игрушек. Кривобокие горбатые трубы, черные от копоти окна, название на боку едва угадывалось под толстым слоем ржавчины. Неприятный и вызывающий горький привкус во рту, одним своим видом он напоминал прокуренного насквозь дедушку, валяющегося на постели любимого внука в алкогольном обмороке.

– Всего лишь резное полено! Хоть и не обделенное очарованием!

– Ты немного, совсем чуть-чуть сошла с ума, да, мамочка? Женщины все слегка сумасшедшие, как однажды сказал мой…

Она внезапно почувствовала, как ужас… нет, не отступил – он приобрел иную форму. Липкую, вязкую, холодную

– Я вырежу твое лицо, словно картину из рамы. Как тебе такая игра? Что, дружок, не ожидал такого?! Ты наивно думал, что твой глупый папочка купил тебе что-то необычное, что-то особенное в лавке игрушек мистера Гудвина?! Что ж, ты был прав. Я не какая-то там банальность. Я! Нечто! Особенное!

А еще он рассказывал о каких-то жутких тварях, которые порой посещали Хозяина. Это были то ли черви, то ли спруты, сотканные из чернил.

– Да! И они носят людей как костюмы! Хотя, может, я это и выдумал. Не помню точно!

Тут на лестнице раздался топот, и вприпрыжку в гостиную спустилось растрепанное и немного сопливое русоволосое существо в шерстяных гетрах, клетчатых бриджах на подтяжках и криво застегнутой рубашке. Соскочив с последней ступеньки, существо со смехом и радостным визгом «Папа пришел! Папа пришел!» ринулось в прихожую.

Туман к ночи стал настолько плотным, что от него можно было отрезать кусочек, а затем сварить из этого кусочка пудинг.