Исследование ужаса

Неприятности на девять десятых воображаемы; они происходят от зависти, представления себя на месте другого или от горечи при представлении возможного будущего. Но ведь все это на самом деле нереально. Человек выходит без галош, потом ему кажется что пойдет дождь и он уже огорчается. А ведь если и пойдет, то на самом деле в этом неприятности никакой нет или она ничтожно мала. Радость под руками, но, чтоб ее ощупать, надо скинуть привычки, мешающие этому, пройти через некоторый аскетизм. Он будет легко отряхивать все неприятности, как пыль с одежды, современный святой, он будет всегда радостный, хотя и не веселый.
«Разговоры»

Ту же тоску вызывает темнота, снег или туман. Человек очутился в тумане среди озера. Кругом все одно и то же: белизна. И невольно возникает сомнение не только в том, существует ли мир, но существовал ли он вообще когда-нибудь.
Что-то есть в этом полном окружении, что плотно охватывает, останавливает часы, проникает в самые кости, останавливает дыхание и биение сердца.

Есть в чувстве изоляции особая тоска полного и плотного охвата, погасания надежд, как мы это хорошо понимаем.. В этой изоляции особенно чувствуется потребность в человеческом лице, голосе, в крайнем случае, хоть не человека, а просто живого существа.

Так дети в темноте просят: "Посиди со мной!"

Трактат о воде, Рассказ [маленького грека]:
Если бы мы захотели нарисовать сон, нам пришлось бы нарисовать водяной шар. Потому что сон - единственный в нашей жизни пример замкнутой системы, если не считать игр. Самое странное во сне, что сновидец лежит как бревно, и он же как герой выделывает в тоже время всякие штуки. При этом он виден со стороны. ОН ВИДИТ СЕБЯ СО СТОРОНЫ. Он первичная проекция еще до пространства.
В этом смысле надо понимать выражение: большому сну снится, что он маленький сон, маленький сон, которому снится большой сон. Последний ему снится, однако, по кусочкам. Вот эта схема: (цилиндр).

Д.Х. сообщил, что скоро будет жить в новой комнате.
Н.М.: А как вы устроите ее, по-левому или по-пошлому?
Л.Л.: Скажите, Д.Х., тяжело Вам оставаться в Вашей левой комнате, когда все уйдут и вы останетесь один?
Д.Х.: Я понял, какую комнату я люблю: загроможденную вещами, с закутками.
Д.Д.: Все люди, очевидно, делятся на жителей пещер и жителей палаток. Вы, конечно, житель пещеры. Самые лучшие жилища - английские квартиры в несколько этажей. Устанешь заниматься в нижней, идешь отдыхать в верхней. Высота ведь дает отдых. Я даже пробовал становится на стул, прислоняясь к печке, что ж, это было хорошо.
Л.Л.: Это легко выполнимо: делать очень высокие кресла, высотой, скажем с шкап. Вы приходите в гости, садитесь в кресла и беседуете, как два монарха.
Д.Х.: Даже когда в библиотеке достаешь книгу с верхней полки и читаешь ее на лестнице, не спускаясь, это приятно. Было бы удобно избирать высоту положения по теме: когда разговор снизится, оба опускаются на несколько ступенек вниз, а потом с радостью вновь лезут наверх.
Н.М.: Люльки надо, в каких работают маляры, и дергать ее самому за веревку.
Д.Д.: Архитектуру до сих пор рассматривали неправильно, извне. Но ее суть во внутреннем, жилом пространстве. Даже целый город в Средние века был как бы одной квартирой, жилым пространством. Потому улицы в нем кривы и узки. Кто строит комнату себе, заботясь главным образом о проходах? Сейчас же улицы для движения, это не жилое, а мимоходное пространство.
«Разговоры»

Л.Л.: Поэмы прошлого были, по сути, рассказами в стихах, они были сюжетны. Сюжет- причинная связь событий и их влияние на человека. Теперь, мне кажется, ни причинная связь, ни переживания человека, связанные с ней, не интересны. Сюжет — не серьезная вещь. Недаром драматические произведения всегда кажется написанными для детей или для юношества. Великие произведения всех времен имеют неудачные или расплывчатые сюжеты. Если сейчас и возможен сюжет, то самый простой, вроде — я вышел из дому и вернулся домой. Потому что настоящая связь вещей не видна в их причинной последовательности.
Н.А.: Но должна же вещь быть законченной, как то кончатся.
Л.Л.: По-моему, нет. Вещь должна быть бесконечной и прерываться лишь потому, что появляется ощущение: что сказано, довольно. Мне кажется, что такова и есть в музыке фуга, симфония же имеет действительно конец.
«Разговоры»