Холод

Филя узнал это безразличие. И даже не безразличие, а желание перевести душевную боль в область физического, сделать свое страдание ощутимым телесно. Наивное желание. гнев, растерянность, чувство, что тебя предали, не имеют физического аналога. если бы он был, по улицам ползали бы инвалиды.

Филя не любил, когда его грезы становились настолько предметны и осязаемы. Это портило ему настроение. Он даже реальность подпускал к себе лишь по утрам и терпел ее до первого глотка вина.

Для меня пьянство - последняя форма искренности. Других уже не осталось.

Красота Риты скорее подразумевалась, чем существовала физически. Она просвечивала из неё, она имелась в виду, но не заявляла о себе впрямую. Её красота как будто не хотела навязываться, как это бывает с гордыми и при этом стеснительными людьми, которые не решаются или находят ниже себя принимать участие в общем веселье, но и не уходят совсем, высокомерно и сдержанно оставаясь поблизости, как бы говоря всем вокруг — я здесь и со мной надо считаться.

Ты бы поговорила с лётчиком. Что-то мы медленно летим... И вообще, кажется, не туда. Я дорогу не узнаю.

Человеку не обязательно быть счастливым. Счастье - непродуктивное состояние. Все самое важное в своей жизни люди совершают, когда они абсолютно несчастны.

Нет в жизни смысла. Любые мотивации - это лишь фантики, обертки от дешевых ирисок, и нам их, как папуасам, впаривают, чтобы мы дальше плясали у своих ритуальных костров.

Иллюзорная радость, которая в любом случае охватывает нас при известии о том, что стоматолог сегодня не принимает...

Чужая голова не приподнялась. Все остальные органы и части тела немедленно присоединились к этому параду суверенитетов. Желудок требовал отнести его туда, где можно стошнить; лоб умолял, чтобы в него больше не лили раскаленный свинец; язык и гортань мечтали об айсбергах; а руки скромно хотели дрожать и покрываться испариной. Филиппов чувствовал себя как Советский Союз в девяносто первом году.

Мир идиотов был близок ему не только по профессии.