чорны лес

«Помогите мне кто-нибудь!»
Но беларуская пшеница не говорила на русском и потому никак не могла ему помочь.

Выйдя из самолета, Марийка начала тренироваться забывать. Она хотела забыть и свой родной город, и очертания родины, ее изломанный контур, и все, что было связано с тем местом. Она тренировалась забывать, как тренируются пловчихи. Мощно отталкивалась от воспоминания и скользила в воде, пока кромка события не расплывалась, не уходила в мутную синеву.

Марийка сама была почвой, тяжелой и кислой, внутри которой росла тревога. Не прирученное, утешенное, убаюканное таблетками чувство, а злая, одичавшая и отбившаяся от рук тревога. Эта тревога скручивала мышцы, как мокрую тряпку, выжимала из Марийки последние силы. Тревога была крепкой, напитанной слезами и кровью порослью, уходящей в самую сердцевину ее тела. Марийка думала о ней как о сорняке, как о кусте одуванчика: рубишь корень, а он исходит гадкой молочной сукровицей.