Зал ожидания. Книга 2. Семья Опперман

- Мне понадобилось сорок восемь лет пока я понял, что собственное достоинство иногда обходится слишком дорого. Тебе семнадцать лет, Бертольд. Я говорю тебе - это так. Но я не требую, чтобы ты верил мне.

Бертольд сказал правду, но они не разрешают ему говорить правду. Оттого, что Бертольд его сын, он должен унизиться и заявить: правда - это ложь, потому, что он сказал, что это правда.

Конечно, он поступил неумно. Он видит это по тому, как себя держит враг, по его заблестевшим глазам. Но если бы ему снова пришлось выбирать, он поступил бы точно так же. Он не может просить извинения у этого человека.

Четыре миллиона двести тысяч человек живут в Берлине, он столько же виноват в чем-либо, сколько они. Так почему же именно ему бояться?... Потом он приходил в дикую ярость: почему он должен испытывать такой страх? Так или иначе, а еще одну такую ночь он не желает провести. Ведь это бессмысленно - жить в таком страхе.

Природа позволяет многое над собою вытворять, но в конце концов она остается неизменной.

Совершались чудовищные злодеяния, верно, но за них ответственны отдельные люди, не народ и не страна.

Але як комерсант я мушу сказати: впевненість у серці, обережність у справах.

«Мы все становимся скотами. Эти времена всех нас превратят в скотов и негодяев»

...значит, так нужно. Будьте покойны. На сцене разыгрывается комедия, а за кулисами заключаются торговые сделки. Старая история.

Семья Опперман
Лион Фейхтвангер

- Как могут мои пациенты чувствовать ко мне доверие, если можно
безнаказанно распространять обо мне такие небылицы? - шумел Эдгар.

• А кто вас заставляет лечить ваших пациентов? - язвительно огрызнулся

• Но, позвольте, - горячился Эдгар, и в голосе его звучало почти

Сам он не был ни евреем, ни христианином, ни семитом, ни арийцем. Он был ларингологом, ученым, настолько верящим в науку, что у него не оставалось даже презрения, гнева или сострадания к авторам и последователям расовой теории.

«Германия тысяча девятьсот тридцать третьего года — это уже не Германия нашей юности. В ней ничего не осталось от Германии Гете и Канта, к этому надо привыкать. По «Фаусту» не поймешь Германию наших дней, придется Густаву обратиться к книге «Моя борьба».»

Они уничтожили меру вещей, созданную цивилизацией.

...так уж оно водится: Улисс любопытен, Улисс жаден до приключений, Улисс попадает в пещеру Полифема. Это происходит в каждую эпоху. Но в каждую эпоху Улисс в конце концов неизбежно побеждает Полифема. Иной раз, правда, дело очень затягивается.
(директор Франсуа Бертольду Опперману)

«он ни разу не слышал, чтобы демонстрации принесли какую-нибудь пользу. Да и что тут может быть полезного. Мучеников человечество знало достаточно. Хватит.»

«Это было землетрясение, разгул концентрированной, бездонной, как океан, человеческой глупости. И что могут сделать силы и ум отдельного человека перед лицом такого стихийного бедствия?»

«в расовой теории столько же смысла и бессмыслицы, сколько во всякой вере в чертей и ведьм.»

«Они уничтожили меру вещей» – звучали у него в ушах слова его молодого собеседника. «Они уничтожили меру вещей». Густаву вдруг представился человек, измеряющий желтым складным метром небольшой предмет, 15, самое большее 20 сантиметров высоты. Человек мерил и мерил, а потом сломал метр и записал: 2 метра. Вслед за ним пришел другой человек и записал: 2,5 метра.