Раз мальчишка, два мальчишка

Смерть — это не веселье, а покой. Смерть — это не радость, а покой. Смерть — это не грусть, а покой.

Какой смысл говорить и плакаться о несправедливости, если ничего не делаешь?

Каждый боится того, во что верит.

В одном северном государстве развязал правитель войну со своим соседом. А когда понял, что проигрывает, решил применить такое оружие, которое всех людей убивает, отравляет почву и реки, стирает с лица земли города и страны.

Все-таки птицы, которые оплакивают своих, внушают кое-какую надежду если не на человечество, то на мир в целом.

Слушать ведь — это тяжелая работа. Слушать иногда потяжелее, чем говорить.

Смерть — это не веселье, а покой. Смерть — это не радость, а покой. Смерть — это не грусть, а покой.

А унитаз так и стоял посреди поля в небольшом отдалении от лагеря, неуместный и недоступный, как трон для какой-то нездешней задницы. Андрею казалось, что он источает безысходность, которая постепенно сгущается над ними, и от нее все становится всё более напряженными и злыми.

Каждый боится того, во что верит.

Волосы — это ведь память: о хорошем, плохом, о важном и неважном, о том, от чего страшно больно, и о том, от чего невыносимо смешно, — обо всем, что тебя тобой делает. Ну и как ты думаешь, кем ты без всего этого будешь?
— Пустой оболочкой, которой все будет без разницы? — предположил Андрей.
— Умный мальчик.

Так мертвые мы. Потому и сохранились, – грустно ответил Сеня. – Мы до смерти тогда упились и похоронен давно, но повестка, она и мёртвого найдёт и поднимет, вы же знаете.

Шаг за шагом он тащился по тоннелю и по своей памяти все дальше в детство. Чем старше было воспоминание, тем легче ему становилось идти. Тем меньше оставалось пространства для страха.

Под новогодней елкой — нет страха.

Под одеялом — нет страха.

В детской коляске — нет страха.

В самой маленькой матрешке — нет страха, потому что она спрятана внутри других.

А что будет, если сказку не расскажешь? — осмелился спросить Андрей, которому все происходящее казалось идиотским розыгрышем.

— Расстреляем, — коротко ответил голос.

— Приказ ведь любой нужно выполнять не раздумывая — в этом и проверка.

— Почему любой приказ нужно выполнять не раздумывая? — шепотом спросил Андрей у Пашки.

— Я тебе потом объясню, — немного раздраженно ответил Пашка, — но если коротко, то потому, что за тебя уже подумали. Так все устроено — одни думают, а другие делают. Так быстрее получается.

Объяснить Пашке то, что для него смерть матери не осталась в прошлом, а как бы перешла в настоящее, он, конечно, не мог. Она не умерла, она умирала прямо сейчас, и будет умирать снова и снова, сегодня, завтра и всегда, и — будет рядом.

Он слишком хорошо переносил одиночество, и это всех бесило.

...мне подростки современные нравятся больше, чем мои одногодки. Вы как-то разумнее, чем мы были, столько всего знаете, по странам другим ездите с детства, смотрите-читаете, мусор там какой-то сортируете...

— Ну а ты что любишь? — обратились воспитатели к молчавшему до сих пор мальчику.
— А я больше всего люблю Родину, — гордо сказал мальчик.
Воспитатели похвалили его, а дети решили, что он дурак.

Взял мальчик кухонный нож, подошёл к спящей матери и воткнул его в мамочкино горло.
И завыли отцы, и запели отцы:
— Теперь ты с нами.
— Теперь ты среди нас.
— Один ты больше не будешь.
— Мы принимаем тебя в свою вечную стаю.