Логико-философский трактат

Труд, который стал переломным в моём отношении к аналитической философской традиции, ибо я отделяла её жирной демаркационной линией от континентальной философии, тяготея ко второй. Людвиг Витгенштейн - представитель аналитической традиции, член "Венского кружка", гений. Впрочем, последнее обстоятельство делает его несколько нетипичным представителем среди подобных. Но не скажу, что сильно этому удивлена. Ведь проблема не в направлении интеллектуальной мысли, а в однобоком её понимании.

Тут традиции хотя бы называются по-разному, принуждая профессиональных философов примыкать к одной из них по типу мышления и преобладания в твоём "эгрегоре" и/или пояснять, где, собственно, проходит та самая демаркационная линия, и насколько она жирная. И континенталисты  гораздо больше преуспели, в скрытой форме вскрывая главные причины такого разграничения, пока аналитики недоумённо пожимали плечами. Сложнее с семиотикой и, уж точно, теорией познания эпистемологией. И если семиотика и есть семиотика, независимо от того, ограничивается ли она знаками на письме, или стремится видеть знаки во всём, то эпистемология безраздельно правит, не имея в виду герменевтическую составляющую понимания (истинная герменевтика - теория и практика понимания - Гадамера, Хайдеггера..., а не современные её интерпретации). Согласно Витгенштейну, "теория познания есть философия психологии". А это не может быть принято как научная теория, и до чёткого обозначения, что эпистемология - это теория именно научного познания, которая должна знать область своего применения, исключив дискриминацию по отношению к другим формам, готовность не созрела. Например, искусство, где истинное познание происходит не в теории, а на практике. Высокое невозможно постичь, прочитав самый что ни на есть умный, но доступный по содержанию текст. Истинная герменевтика, по сравнению с ею же, не выходящей из рамок традиционной эпистемологии, обязательно и традиционно делает акцент на ценности творческого познания как основе любого познания. Подведу под обозначенную ситуацию принцип достаточного основания, который также понимается двояко (иное понимание у Шопенгауэра "О четверояком корне закона достаточного основания"), и, я думаю, становится понятно, где собака зарыта (здесь же у Витгенштейна "6.34. Все подобные суждения, включая принцип достаточного основания, закон непрерывности в природе и принцип наименьшего действия и т. д., суть априорные прозрения форм, в которых воплощаются суждения науки.").

Это была присказка.

Дальше свой отзыв я хочу построить с использованием ряда значимых, на мой взгляд, как красные флажки положений трактата и последующей моей трактовки. Трактовка трактата. Тра-та-та. Но прежде нужно пояснить, что слово "образ" повсюду вместо "картины" есть точный перевод мысли Витгенштейна в другом переводе, но поскольку тут везде используется слово "картина", то я и помещаю цитаты в том виде, в котором они представлены в издании, которое читала (сверяясь с немецким оригиналом).

2.173. Картина изображает свой предмет извне. (Ее точка зрения есть форма представления.) Вот почему картина изображает предмет верно или неверно.

О чем это? О разности восприятий информации извне разными людьми (это происходит посредством неодинаково устроенной сенсорной системы). Одни могут воспринимать картину (образ) верно, другие неверно. Для этого существуют априорные условия.

2.174. Однако картина не может выйти за пределы своей формы представления.

Вот именно. Всё зависит от рамок восприятия каждого конкретного человека. Нельзя вообразить того, что вообразить не в состоянии.

2.182. Каждая картина одновременно является логической картиной. (С другой стороны, далеко не всякая картина является, к примеру, пространственной.)

2.2. Картина имеет общую логико-изобразительную форму с тем, что она отображает.

А тут конкретные атрибуты, которые делают рамки восприятия шире, а восприятие образа целостным. Мышление должно быть не просто логическим, а пространственным и изобразительным. Всё то же образное мышление, на котором я повсюду набиваю оскомину на зубах (у других).

4.121. Что находит свое отражение в языке, язык не может представлять.

Что выражает себя в языке, мы не можем выразить посредством языка.

Языка не всегда хватает, чтобы выразить образ. О том же нам расскажут серьёзные исследования по семиотике. Впрочем, прежде чем говорить о невербальных знаках выражения смысла, стоит крепко усвоить сначала то, что и пределов языка, которые существуют, мы достигаем не всегда, поскольку не имеем в виду изначальный, "выветрившейся" по Шкловскому образ "мёртвых слов". Которые по сути своей метафоричны. А там и "нулевая степень письма" Ролана Барта забрезжила с его вертикальным измерением и "зола" Деррида (как метафора отживших смыслов, утерянных этимологий), там же и "ризома" Делёза и Гваттари как "некультурное" растение мгновенно перевоплощает любую иллюстрацию о целостном мышлении то ли в садово-огородное хозяйство, а, скорее, ... в просторы нетронутой природы, где не ступала нога человека, но логическая мысль проникнет повсюду до пределов нами же установленных "просторов"!

4.01. ...Суждение представляет собой модель реальности, какой мы воображаем себе последнюю.

Насколько вообразили, настолько и поняли - нельзя понять что-то во всём его n-D объёме, не умея воОБРАЗить и прочувствовать образ целиком на всей его пространственной протяжённости, а от этого напрямую зависит и логика. Это подтвердит и Кант с его априори - тут и скрывается момент восприятия образа, предшествующего рациональной обработке информации (у Витгенштейна априорное заведомо логично, поскольку устроено согласно объективной логике, заданным законам и, как мы понимаем, согласно более объективной логике, чем почти наощупь ищущая, но крайне нескромная по отношению к самой себе логика человека); и Гегель с его абсолютным познанием и основанной на нём абсолютной (объективной) логикой, сделав обязательной её составляющей метафизику (не очень удачный ход, но речь о том же - о широте восприятия); по ассоциации приклею сюда Фуко с "Метафизикой герменевтики"; Ницше с его "дионисийскоаполлоническим гением", Эдгара Морена с его сложностностным мышлением и др.

Так демаркационная линия между гениями с лёгкой руки Витгенштейна растаяла как дым. На то они и гении.

Трактат Витгенштейна.

"Знающий не говорит, говорящий не знает". - Дао дэ цзин

Витгенштейна (дальше В.) и Хайдеггера (дальше Х.) можно считать самими крупными философами 20 века. Х. определил развитие континентальной европейской философии а В. – аналитической, которая стала особо популярной в Великобритании и США. Они родились в один год (1889), но ни разу не встречались. Многие сожалеют об этом, утверждая, что диалог этих мыслителей мог продвинуть философию на новый уровень. Мне трудно представить это. Для Х. (по крайней мере, периода «Бытие и время»), то, чем занимался В. было бы несущественным т.к. мало касалось бытия, а для В., то чем занимался Х. скорее всего было бы абсолютной бессмыслицей.

В. был действительно уникальным человеком. Будучи сыном самого богатого человека Вены, он отказался от наследства и анонимно (!) отдал все свои деньги деятелям культуры, а сам уехал работать сельским учителем в глубинку. Кто из читателей так сможет сделать?
«Логико-философский трактат» - это главное произведение «раннего» Витгенштейна. Он состоит из 7-ми афоризмов, которые развиваются и объясняются другими афоризмами. Сам трактат много говорит о логике, но самое главное в нем – это мистическое, недосказанное, то о чем нельзя говорить и о чем В. промолчал. Именно эту, вторую часть трактата В. считал самой важной, но ее современники как раз и не поняли.

Наиболее важными положениями Трактата я считаю следующие:
1.«Мир состоит из фактов, а не вещей» (объект, предмет). Это означает, что мир состоит не из объектов, а из того, что с этими объектами случается, происходит т.е. из фактов. Соединение разных объектов и есть атомарный факт. Сложные факты (молекулярные) состоят из других простых фактов, но атомарный (простой факт) состоит из простых объектов. Наука изучат, поэтому, не объекты, а процессы т.е. то, что с ними происходит. Следует, однако, отметить, что когда В. говорит о факте или вещи, он рассматривает его в логическом, а не в физическом пространстве. Он сразу отделяется от эмпирики. Факт или вещь у В. – это просто логические категории, поэтому он и не приводит эмпирических примеров простого объекта или факта. Это не означает, конечно, что он отрицает объекты в физическом пространстве, просто В. считает, что логическое пространство является более фундаментальным, нежели физическое.

2. Язык и мир. Язык человека описывает мир, т.е. факты. У языка, по сути, только одна функция – описательная. Но поскольку язык описывает факты, то применение языка к тому, что не является фактом бессмысленно. Границы языка таки образом ограничиваются описанием фактов.

3. «Границы моего языка означают границы моего мира».

Маленький прямоугольник – это границы языка. Эти границы определяют границы мира – большого прямоугольника. За границами большого прямоугольника (мира) также что-то может быть, но мы не можем это осмыслить и выразить в мысли т.к. границы нашего мира определяются нашим языком (маленьким прямоугольником). Собственно говоря, вопрос, почему наш язык определяет границы мира – это то, чему посвящено 2/3 объема Трактата.

4. В языке существуют три типа предложений:
- осмысленные (апостериорные) – это те наши предложения, которые описывают факты, они являются образами («картинами») фактов. Истинность или ложность этих предложений зависит от их соответствия действительности (фактам). Таковы положения естествознания, эмпирических наук. Осмысленность у В. – это способность соответствовать или не соответствовать фактам. Совокупностью всех истинных Мыслей (предложений) является Картина Мира.
- лишенные смысла (априорные) – это, например предложения логики и математики. Предложения математики носят чисто умозрительный характер и никаких фактов не обозначают, но их истинность очевидна для нас. Предложения логики также относятся к этой категории, их нельзя верифицировать, но они очевидны, поскольку говорят о самом языке.
- бессмысленные – это те предложения, которые описывают то, что выходит за границы языка-мира. Бессмысленные предложения пытаются выразить то, что находится за границами мира (большого прямоугольника). Таковы предложения, которые формируются в философии или религии. Но, поскольку такие предложения выходят за рамки языка (мира) то они являются бессмысленными. В отношении них нельзя сказать, истинны они или ложны, поскольку тому, о чем говорит философия (например, Бог, субстанция) нельзя найти соответствующего факта в действительности. Например, предложение «Аллах акбар» для В. будет абсолютно бессмысленным, поскольку мы здесь пытаемся описать то, что выходит за границы языка.

5. «Смысл мира должен лежать вне его». «Есть, конечно, нечто невыразимое. Оно показывает себя; это – мистическое».
Здесь самое интересное. В., говоря о бессмысленности философских или религиозных предложений, не говорит о том, например, что Бога нет. Бессмысленные предложения не могут быть истинными или ложными, ведь это признак осмысленных предложений. Он лишь хочет сказать, что мыслить, выражать в языке то, что находится за границами мира бессмысленно. Это невыразимо в языке, но оно может показать себя. То, что находится за границами мира – постигается иррационально (интуиция, чувствуется, какой-то мистический опыт и т.п.). Но это невыразимо в мысли (языке).

6. «Мир не зависит от моей воли. Если добрая и злая воля изменяет мир, то она может изменить только границу мира, а не факты, не то, что может выражаться в языке. Короче говоря, при этом условии мир должен вообще стать совсем другим. Он должен, так сказать, уменьшаться или возрастать как целое. Мир счастливого совершенно другой, чем мир несчастного. Смерть не событие жизни. Смерть не переживается». Этика находится за пределами мира. О ней нельзя говорить осмысленно, но на способна придать фактам хоть какую-то субъективную ценность, смысл, поскольку в самих фактах никакого смысла нет. Поэтому, мир счастливого другой, нежели мир несчастного, ведь у них разное отношение к фактам. Воля не может изменить факты мира, ведь между моей волей и миром нет логической причинной связи. То, что я хочу не стареть не значит, что мир ответит мне вечной молодостью. Поэтому, в отношении к фактам мира, нам остается только принять достойную этическую позицию, которая и предаст нашему существованию смысл. Для В. философия – это не теория (она невозможна) а деятельность, движение воли, способ жизни.

7. «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Невозможно говорить о том, что лежит за пределами нашего языка (мира), но это является самим важным для нас. Решение всех научных вопросов мало что дает для фундаментальных проблем нашей жизни (есть ли Бог, в чем смысл жизни, кто «Я», этические проблемы и т.п.). Поэтому, мы можем об этом помолчать, постигая запредельное иррационально.

Решил ли этим В. все проблемы метафизики? Да, по-своему решил. Решил просто и гениально. Но его ответы мало что нам дают.

«Стало быть, я держусь того мнения, что проблемы в основном окончательно решены. И если я в этом не ошибаюсь, то ценность этой работы теперь заключается, во вторых, в том, что она обнаруживает, как мало дает то, что эти проблемы решены». – Людвиг Витгенштеин.

После многословных, тяжелых и запутанных немцев читать Витгенштейна - просто наслаждение. Более лаконичной, насыщенной и упорядоченной философской работы я, кажется, прежде в руках не держал. На мой личный вкус форма изложения трактата без преувеличения идеальна, только за нее одну автор должен был получить вечную благодарность потомков.
Я не буду пересказывать содержание хотя бы потому, что это невозможно: титанический объем мыслей, на который Гегель или Кант не пожалели бы нескольких увесистых томов, и так уже сжат в семьдесят страниц. Скажу только, что рисуемая Витгенштейном картина иногда выглядит довольно странной. Он полностью отрицает причинность. Если говорить, что первый гвоздь в крышку гроба причинности вбил еще Кант, то Витгенштейн ее в землю закопал и надпись написал:
"5.1361. События будущего не могут выводиться из событий настоящего. Вера в причинную связь есть предрассудок."
Но несмотря на отдельные перегибы, Витгенштейн чудо как хорош. Он почти ничего не доказывает, тезисы Витгенштейна так же независимы друг от друга, как его "атомарные факты". Но за всеми этими лапидарными пунктами чувствуется бездна взвешенного и отброшенного. И в эту бездну ты погружаешься уже сам, ориентируясь по скупым инструкциям вида "6.373. Мир не зависит от моей воли."
Дух захватывает от мысли, как глубоко ты сможешь погрузиться с помощью этого путеводителя.

Я балдею от умения Витгенштейна давить на психику. И почему-то кажется, что если бы он в каком-то 4. 1221 тезисе написал какую-то конкретную фигню, то никто бы этого не заметил, а если заметил бы, то: а) подумал, что так нужно б) начал бы считать себя идиотом не способным понять великого и неповторимого Людвига. Короче, перед такими людьми я снимаю шляпу, но только перед людьми, а не тем, что они делают и как они это делают.

О, да!!! Не то что с первых страниц, с первых слов. Хорошо так свою ... (ну точку свою под номером 5) прикрыл. Я в принципе могу долго плеваться и почти боготворить этого чувака, но лучше пойдите почитайте.

«Яркое» воспоминание университетской поры: первый курс, первая лекция по логике, и преподаватель в самом начале беседы предлагает поставить всем девушкам «удовлетворительно» и на лекции можно не ходить, поскольку «женщины и логика – понятия несовместимые». Не помню, согласился ли кто-то на столь заманчивое предложение (а вот мужские голоса: «мы тоже несовместимы», раздавались), но что касается меня, лучшего стимула для досконального изучения предмета сложно было придумать, никогда больше, наверное, я не была ТАК хорошо готова к экзамену… С тех пор, видимо, я испытываю явное пристрастие ко всем работам, имеющим слово «логика» в названии, остаётся только надеяться на наличие способности хоть что-то понять…

«Зачем люди говорят правду, когда врать гораздо выгоднее?» - по легенде с этого вопроса начался путь восьмилетнего Людвига Витгенштейна в философию. «Логико-философский трактат» - единственная опубликованная при жизни работа философа. Небольшая по объёму она имеет в определённом смысле художественную форму: состоит из отдельных афористически изложенных тезисов, которые расположены в строгой последовательности по ценности высказывания (или по силе производимого впечатления). Цель книги, по сути, поиск универсального «уравнения» или символа, которые могли бы дать философии то, что даёт, скажем, музыке музыкальная нотация, иными словами попытка обнаружить общую форму предложения, которая позволяла бы ясно выявлять сущность любого высказывания.

В течение буквально нескольких лет после публикации книга Витгенштейна стала «библией» позитивизма и одновременно подверглась яростной критике со стороны коллег-философов (но самым беспощадным критиком, надо отметить, был… сам Витгенштейн, впоследствии сказав, что в своём исследовании он исходил из слишком упрощённого представления о структуре мира и ошибочного предположения о едином логическом порядке, присущем и миру, и мышлению). Работу критиковали за неуместный «романтизм» в предисловии – будто эта книга только для «избранных», способных понять, о чём речь; за нарушения требований логики к структуре некоторых умозаключений; за догматизм и, самое важное, за «возмутительный» вывод о бессмысленности философии. Здесь нужно остановиться подробнее.

Ряд критиков увидели в одном из основных тезисов «Трактата» идею «смерти» философии как области знания, что и подверглось, естественно, неумолимой критике. Почти никто из читателей не понял, как потом писал сам Витгенштейн, что за критикой философских проблем – «изгнания метафизики из естествознания» - скрывается этический смысл. В сущности, эта книга не о логике, а в первую очередь, об этике и смысле жизни. Таким «замысловатым» способом Витгенштейн говорил именно о том, что не подвластно словам – этике, мистическом мироощущении, постижении смысла жизни (та самая «вторая часть»). Но то, что не может быть сказано, может быть показано, к чему и призывал Витгенштейн - «явить вовне невысказываемое» делом жизни.

В определённой степени идеи «Трактата» нашли продолжение в системе французского экзистенциализма (и не только, влияние Витгенштейна как на философию, так и на литературу и искусство огромно). Можно, например, увидеть общее, сопоставив вывод 6.371. «В основе всего современного мировоззрения лежит иллюзия, что так называемые законы природы являются объяснениями природных явлений» и фразу из романа Сартра «Тошнота»: «Я знаю, что её (природы) покорность – не покорность, а лень, знаю, что законы для неё не писаны: то, что они принимают за её постоянство… Это всего лишь привычки, и завтра она может их переменить». Или другой пример: герой романа Камю «Посторонний» решил говорить с людьми на языке, лишённом фальши и условности, и оказался обречённым на одиночество и молчание, потому что язык «словно создан для того, чтобы говорить одни условности и высказывать фальшь».

Если попытаться выразить общее впечатление от прочитанного (невероятно сентиментально, Витгенштейн пришёл бы в ярость), то это чувство созерцания интеллектуальной красоты, в сущности, не так важно истинны ли рассуждения Витгенштейна или ошибочны, главное, они – прекрасны.

Лестница Витгенштейна

P.S.

• О чем невозможно говорить, о том следует молчать.
• Общая форма функции истинности есть: [p, x, N(x)]. Это есть общая форма предложения.
• Предложение есть функция истинности элементарных предложений. (Элементарное предложение – функция истинности самого себя.)
• Мысль есть осмысленное предложение.
• Логический образ фактов есть мысль.
• То, что имеет место, что является фактом, – это существование атомарных фактов.
• Мир есть всё то, что имеет место.

  Вот она, та «лестница», по которой читатель должен подняться за границы мира, туда, где находится смысл. Только так можно «правильно увидеть мир», жаль, что рассказать об увиденном не представляется возможным…

Давайте разберёмся с этим философским артефактом — «Логико-философским трактатом» Людвига Витгенштейна. Книга, которая, как Большое Красное Пятно на Юпитере, закручивает умы в антициклонический шторм идей, но при этом требует от нас осознанного абстрагирования, чтобы не улететь в космос абстракций без обратного билета. Я добавлю сюда бесконечнозначную не-аристотелеву логику Альфреда Коржибского, которая, как мне кажется, продолжает и расширяет идеи Витгенштейна, словно хороший сиквел к культовому фильму.

Что такое «Логико-философский трактат»? Для начала — контекст, без него мы как слепые котики в тёмной комнате. Витгенштейн написал свой «Трактат» в начале XX века, в окопах Первой мировой, что уже само по себе настраивает на серьёзный лад. Это не просто текст, а попытка выстроить модель того, как язык, мир и мышление связаны друг с другом. В основе — идея изоморфизма: логическая форма предложения должна отражать структуру факта в мире. Мир, по Витгенштейну, — это совокупность фактов, а не вещей (1.1), а язык — это способ эти факты отображать, как карта отображает территорию. Предложение, чтобы быть осмысленным, должно быть картинкой реальности (4.01), где структура предложения зеркалит структуру факта. Звучит круто, но давайте копнём глубже.

Витгенштейн предлагает, что всё, что можно сказать, можно сказать ясно (4.116), а о том, о чём нельзя говорить, лучше молчать (7). Это его знаменитый финал, который звучит как философский дзен: не трынди о том, что не можешь обосновать. Логические предложения, по его мнению, должны быть либо истинными, либо ложными, и всё, что выходит за рамки этого, — метафизика, мистика или просто пустая болтовня. Это как сказать: «Ребята, давайте говорить только о том, что можно проверить, а остальное — в сад». Для своего времени (да и для нашего) это был мощный вызов, особенно для тех, кто любит разглагольствовать о «смысле жизни» или «душе вселенной».

Точность и вызов: Витгенштейн — как хирург с острым скальпелем. Он режет по живому, отделяя осмысленное от бессмысленного. Его идея изоморфизма между предложением и фактом — это попытка сделать язык инструментом, который не врёт. Если предложение не соответствует реальности, оно либо ложно, либо бессмысленно. Это как в НЛП: чётко формулируй результат, иначе будешь блуждать в тумане абстракций. Его подход заставляет задуматься: а что, если весь наш язык — это несовершенная карта, которая искажает территорию? И как тогда быть с тем, что мы вообще можем знать?

Ещё одна сильная сторона — структура книги. Короткие, нумерованные тезисы, как код программы, где каждый следующий пункт уточняет или развивает предыдущий. Это не роман, который читаешь за чашкой чая, а скорее инструкция по сборке мировоззрения. Если ты готов включить голову и отслеживать, как одно утверждение цепляется за другое, то получаешь удовольствие от этой логической архитектуры. Витгенштейн не просто философ, он инженер мысли.

С другой стороны - ограниченность и молчание. Но вот тут начинается самое интересное. Витгенштейн, при всей своей гениальности, загоняет себя в угол. Его изоморфизм работает, если мир и язык можно свести к бинарной логике: истина или ложь. Но что делать с тем, что не укладывается в эту схему? Эмоции, интуиция, этика, эстетика — всё это, по его же словам, за пределами осмысленного языка. И он гордо заявляет: молчите об этом. Ну, окей, Людвиг, но что, если молчание — это не решение, а бегство? Если я, как психолог-практик, начну молчать о метафорах, символах и бессознательных процессах, я останусь без работы. Люди ведь живут не только фактами, но и смыслами, которые факты обретают в их головах.

И вот тут на сцену выходит Альфред Коржибский с его бесконечнозначной не-аристотелевой логикой, которая, как мне кажется, подхватывает идеи Витгенштейна и делает их более жизнеспособными. Коржибский, автор общей семантики, говорил, что карта — это не территория, а язык — это не реальность. Витгенштейн тоже это понимал, но его изоморфизм всё ещё цепляется за идею, что язык должен быть жёстко привязан к фактам. Коржибский идёт дальше: он отвергает бинарную логику «истина/ложь» и предлагает бесконечнозначную модель, где реальность — это континуум вероятностей, а не чёрно-белая картинка. Например, утверждение «этот стол твёрдый» может быть истинным в одном контексте (я стучу по нему кулаком), но не в другом (на квантовом уровне он состоит из пустоты и энергии). Коржибский учит нас отслеживать, из какого сенсорного опыта рождаются наши утверждения, и не путать уровни абстракции. Это как раз то, чего не хватает Витгенштейну: его «Трактат» слишком строг, чтобы вместить всю сложность человеческого опыта.

Если Витгенштейн строит мост между языком и реальностью, то Коржибский этот мост расширяет до многополосной магистрали. Его идея «осознанного абстрагирования» — это прямое развитие витгенштейновского изоморфизма. Витгенштейн говорит: предложение должно быть картинкой факта. Коржибский добавляет: а давай разберёмся, как эта картинка создаётся, из какого опыта она взята и не путаем ли мы её с самой реальностью. Например, Витгенштейн мог бы сказать: «О любви говорить бессмысленно, это не факт». Коржибский бы возразил: «Любовь — это не факт, а процесс, который можно описать через метафоры, состояния и действия, если мы осознаём, как наш язык формирует эти описания». В этом смысле Коржибский расширяет рамки «Трактата», позволяя говорить о том, о чём Витгенштейн велел молчать.

Бесконечнозначная логика Коржибского учит гибкости: вместо того чтобы делить мир на «истину» и «ложь», мы рассматриваем его как спектр возможностей, где каждое утверждение имеет свой контекст и вероятность. Это как перейти от чёрно-белого телевизора к 4K-экрану с миллиардом оттенков. Витгенштейн заложил фундамент, а Коржибский показал, как на этом фундаменте строить небоскрёб.

«Трактат» — не для всех. Если вы любите лёгкие ответы или ждёте от философии вдохновляющих цитат для соцсетей, то вам сюда не надо. Это книга для тех, кто готов напрячь мозг, разбираться в структуре языка и мира и не боится столкнуться с вопросами, на которые нет простых ответов. Если вы занимаетесь НЛП, когнитивной лингвистикой или общей семантикой, как я, то «Трактат» — это как базовый учебник, который задаёт вопросы, но не даёт всех ответов. И это круто, потому что, как говорил Карлос Кастанеда, мир — это бесконечная тайна, и Витгенштейн нам об этом напоминает.

«Логико-философский трактат» как философский глобус: он показывает, как устроен мир, но не даёт всей карты. Витгенштейн гениально выстраивает связь между языком и реальностью, но его строгость и молчание о «невыразимом» — это одновременно сила и слабость. Коржибский с его не-аристотелевой логикой подхватывает эстафету, показывая, что язык — это не только картинка факта, но и процесс, который нужно осознавать. Если Витгенштейн — это архитектор, то Коржибский — инженер, который делает его проект более гибким и пригодным для жизни.

Минус за чёрно-белую категоричность аристотелевской логики и закономерное молчание о том, что всё-таки составляет большую часть человеческого опыта. Но это всё равно шедевр, который стоит вашего времени, если вы готовы думать.

*я не профессиональный философ, изучала философию несколько лет в университете, поэтому мой взгляд на книгу скорее практический, а не академический.

«Логико-философский трактат» Людвига Витгенштейна крайне необычная книга. Она очень строгая и лаконичная, местами кажется почти загадкой: короткие предложения, много логических схем, минимум эмоций. Впечатление, что философ буквально «режет мысли до костей», чтобы показать, как язык отражает реальность.

Смысл книги можно свести к нескольким идеям: мир состоит из фактов, а не вещей; язык это способ «картины мира», и логика - его основа; а то, что нельзя выразить словами, лучше оставить без обсуждения. Это звучит просто, но на практике заставляет задуматься о том, как мы думаем, говорим и понимаем друг друга.

Книга не для легкого чтения. Она понравится тем, кто любит размышлять о языке, логике и сути мира, кто готов работать над текстом, а не просто читать его. Для философов, логиков и людей, интересующихся аналитической философией, она важна как фундамент: от неё развились многие современные подходы к мышлению и языку.